-
АШХАБАД (1972 – 75 гг)
АШХАБАД (1972 – 75 гг)
В столицу Туркмении я прибыл накануне Дня Конституции, 4 декабря 1972 года, поездом из Казанджика, где проходил недолгую трёхмесячную службу.
Дежурный по 55-ому армейскому полку определил меня в полковую гостиницу, и до представления своему новому начальству у меня оставался в запасе целый день на встречу с городом, который был мне уже знаком по нескольким отпускам во время службы в Вильнюсе в 60-х годах. Когда я, чтобы прибавить к своему отпуску лишние дни на дорогу из расчёта движения скорым поездом туда и обратно, брал отпуск в Ашхабад, летел до него и обратно самолётом, и таким образом увеличивал свой отдых от опостылевшей до невозможности военной службы на целых 10 дней.
В Ашхабаде я проводил 2 – 3 дня у своего однокашника по Коломенскому артиллерийскому училищу Епифанова Валеры, в ту пора холостяка, служившего в 6 километрах от Ашхабада в Бикрове.
Проведя несколько дней с ним в походах по городу и ресторанам, сделав в военной комендатуре города отметку об использовании проездных документов, летел домой в Москву, где и проводил свой основной отпуск.
Отдохнув с дороги, хорошо выспавшись в одноместном номере гостиницы, я утром отправился осматривать город, который сразу же привлёк моё внимание своей экзотикой и восточной нарядностью, не сравнимой с казанджикской, где всё национальное туркменское было представлено уж очень провинциально, тускло и неопрятно. Достаточно вспомнить бюст какого-то знаменитого местного аксакала, постамент которого был почему-то выложен белым кафелем, как в ванной комнате.
Дойдя по проспекту Свободы (вытянувшемуся на 6 км вдоль всего города) до Русского базара, полюбовался, как и в прошлые свои приезды, на два огромных плаката, на одном из которых была изображена голова красивой женщины со скелетообразной рукой с маникюром, прикуривающей сигарету с фильтром и надписью «Куришь?».
Другой же плакат, судя по изображению картинки, срисованной с коробки из-под папирос с горами Казбек, и с падающим с лошади джигитом тоже призывал людей раз и навсегда избавиться от этой вредной привычки.
Город имел 300 тысяч жителей и сохранил кое-где следы сильнейшего землетрясения 1948 года, в результате которого несколько десятков тысяч его жителей погибло, а сам город был полностью разрушен.
По сути, Ашхабад с 1948 года был заново построен, в основном, его центр с многочисленными архитектурными излишествами и фонтанами, что придавало ему наравне с черноволосыми женщинами-туркменками в шёлковых платках и в длинных до пят разноцветных платьях с узорами на груди или с монисто вокруг шеи чисто восточный колорит. Наравне с многими мужчинами аксакалами с длинными жидкими бородами, в овечьих тёплых шапках на головах, сапогах и в длинных с густым мехом овечьих халатах, щеголяющих в тёплой одежде даже в самые жаркие месяцы года. Слышал, что в таких «скафандрах» аксакалы поддерживают температуру своего тела 36,6 градусов, ибо, если температура наружного воздуха выше этой нормальной температуры человеческого тела, то вся эта овчина защищает от нагрева, если ниже, то согревает.
Окраина же города представляла смесь деревянных лачуг с бетонными «хрущёвками» вдоль вытянутых улиц и площадей.
На окраинах города часто встречались грубо сколоченные пивные забегаловки с толпами разношёрстной публики, утоляющей жажду из наполовину пенистых кружек. Тут же жарились шашлыки по 1 рублю за один шампур с большими кусками баранины, лука и кусочками хлеба.
Продавались фитчи (варёное мясо в испечённом тесте) по 39 копеек за штуку, люля и разное другое, что придавало столичный комфортабельный вид этому южному туркменскому городу, с «московским обеспечением».
Действительно, в магазинах по государственным ценам продавались мясо, сгущёнка, колбасы, сосиски, сыры и т.д., чего в других не только туркменских, но и российских городах отродясь никогда не было в свободной продаже.
Правда, наравне со всем этим изобилием я увидел на прилавках магазинов трёхлитровые баллоны с так называемым «берёзовым соком», а по сути, как мне потом объяснили, это водопроводная кипячёная вода, выдержанная какое-то время с берёзовыми опилками, и выставленная на продажу.
В таких же трёхлитровых баллонах продавался и «искусственный мёд», который по вкусу не имел ничего общего с обыкновенным мёдом, и представлял из себя приторно сладкую коричневую тягучую массу, состряпанную из жжённого сахара с добавлением ароматизирующих веществ.
Город имел свой Туркменский государственный университет, театр, кинотеатры, институты, школы, больницы, детские сады, ясли, музеи, библиотеки, рестораны, кафе, сеть городских столовых и закусочных, заводы, фабрики и т.д.
И поневоле пришло на ум одно изречение, что «русские варвары врывались в кишлаки, аулы, стойбища, оставляя после себя города, библиотеки, университеты, театры». Ведь подавляющее большинство всех российских городов и близко не имело такого духовного и материального богатства, какое имелось только в одном Ашхабаде.
А знаменитый Каракумский канал, протянувшийся от г. Керки на реке Амударье на 1100 км на запад через Ашхабад и пустыню Каракум до Небит-Дага, на который были потрачены сотни миллиардов долларов, так и стоял, унося свои воды в пески в никуда, памятником бесхозяйственности, разгильдяйству и очередной глупости командной экономике. Медленно и верно превращаясь в зловонное ручейковое болото, принося всей стране одни только убытки в связи с его обслуживанием, ухудшением экологии, обмелением главной реки его питающей, и всего Аральского моря. Один только институт ГИПРОВОДХОЗ (Государственный институт проектирования водного хозяйства), созданный специально для обслуживания и распределения водных ресурсов этой грандиозной стройки века, приравненный по своему статусу к республиканскому министерству, тратил ежегодно огромные средства из бюджета страны впустую.
Канал небольшую часть города снабжал питьевой водой, которая имела неприятный привкус тины и в кранах текла тонкой струйкой. Например, в 6-ом микрорайоне. В тех же районах города, где вода подавалась из артезианских колодцев, она, была пресной и прохладной. В чём я смог убедиться уже в полку, находившемуся в 30-ом микрорайоне города. После солёной казанджикской мне она показалась необыкновенно вкусной.
Дойдя до знаменитого Текинского базара, убедившись, что цены на фрукты и овощи на нём такие же, как и в Москве, и побродив ещё несколько часов по городу, я вернулся в гостиницу полка, располагавшегося конце проспекта Свободы, возле кишлака Кеши и кинотеатра «Космос».
Не помню, кто был в то время командиром 61-й учебной мотострелковой дивизии и по совместительству Начальником Ашхабадского гарнизона, но через несколько месяцев им стал генерал-майор Лучинский, сын в прошлом Командующего ТуркВО генерала армии Лучинского. Вскоре на этом посту его сменит генерал-майор Дубынин.
С генералом Лучинским судьба меня сведёт в Афганистане в октябре 1986 года при разработке операции по выводу из Кундуза в Термез мотострелкового полка 201-й мотострелковой дивизии, в котором я исполнял должность начальника артиллерии. Какую должность он тогда занимал, я не помню.
Свою службу в полку я начал с представления командиру полка подполковнику Шеремету Анатолию Сергеевичу (через год он станет полковником). Как потом оказалось, это был незлопамятный, с чувством юмора добродушный командир. В порыве гнева крутой на расправу с каким-нибудь офицером нарушителем субординации или дисциплины, не стесняющийся при этом крутых русских выражений, но отходчивый и вскоре отменяющий своё наказание или забывающий о нём.
Ничего плохого я о Шеремете сказать не могу, несмотря даже на то, что он на один год задержал мне присвоение звания капитана из-за того, что я только-только прибыл в полк, и он ещё «не знал мои знания в артиллерии, моральные и деловые качества».
Где-то через полтора года, после окончания заочно Ленинградской артиллерийской академии Шеремет ушёл на должность начальника ракетных войск и артиллерии 5-й мотострелковой дивизии в Кушку против его воли. Ибо, командуя в столичном Ашхабаде артиллерийским полком окружного подчинения, подчиняясь непосредственно только Командующему округом генерал-полковнику Белоножко и командующему ракетными войсками и артиллерией Округа генерал-лейтенанту Змирлову, являясь начальником Кешинского гарнизона, чувствовал себя полновластным хозяином и мало зависящим от окружного начальства. На новой такой же полковничьей должности предстояло лишиться самостоятельности, всех привилегий с подчинением командиру дивизии со статусом ниже заместителей командира дивизии, что любому офицеру никак не могло понравиться. Но Командующий ТуркВО оказался неумолим, несмотря даже на ходатойство Змирлова, и Шеремету пришлось скрепя сердце отправляться на самую южную точку СССР, скорее с понижением, чем с повышением по службе.
Слышал, что после службы в Афганистане он стал начальником штаба Киевского военного округа и вскоре уволился на пенсию в звании генерал-майора.
На его место к нам в полк прибыл майор Татинцян. Которого я также могу характеризовать только с положительной стороны, ибо мало кто из офицеров жаловался на его чрезмерную требовательность и несправедливость в вопросах службы и дисциплинарной практики. Нет и у меня к нему никаких претензий. Но вот его армянский акцент с возникающими при этом оборотами русской речи часто в офицерской среде долго служили предметом обсуждения и улыбок. Приведу только два из них: «Ви не знает майор Татинцян. Татинцян один нога в парк, другой штаб и ни один мух не пролетит», «Кито из приписник будет замечен в разгильдяй, немедленно будет ликвидирован и предан военный трибунал». И др.
Затем уже, через несколько лет, когда он стал полковником и начальником ракетных войск и артиллерии дивизии, при встрече с ним в Келяте на сборах артиллеристов, я заметил, что в его разговоре не было уже этих идиоматических перлов.
Благодаря Татинцяну я в 1975 году получил повышение по службе и убыл в Самарканд на должность начальника штаба артиллерийского дивизиона 114-й мотострелковой дивизии кадра.
Представился зам. командира полка по строю подполковнику Негуляеву, который вскоре уйдёт на должность командира учебного артиллерийского полка 61 мотострелковой дивизии, и его место займёт майор Аскеров, служивший до этого командиром дивизиона. Аскеров уйдёт в Политехнический институт начальником кафедры, и его место займёт майор Тугуши.
Начальником штаба полка был майор Петровский, которого вскоре сменил майор Марчук. Его замом, если мне не изменяет память, был майор Дорошенко. После Марчука, ушедшего на повышение, начальником штаба полка стал майор Макаров.
Представился я и зам. командира полка по политической части подполковнику Гутову, которого вскоре сменил подполковник Нагорный. Потом его место занял подполковник Станчев.
Ничего плохого об этих политработниках я тоже сказать не могу. Все они были на своих местах, служителями нашего времени, и своей требовательностью мало кого допекали.
Станчева я иногда видел на стадионе, когда он наравне с солдатами и офицерами играл в футбол и даже забивал голы.
Помню, что он очень не любил, когда у офицеров воротники рубашек после очередной стирки своими треугольными концами торчали вверх. Он тут же доставал из кармана пластмассовые вкладыши, и сам вставлял их в воротники рубашек. А если не было у него этих пластмассовых стержней, то предлагал вставить спички.
В конце 70-х годов я встретился уже с полковником Станчевым в Дальнем лагере Самарканда, где он получил новое назначение преподавателя в Самаркандском высшем военном автомобильном командном училище.
Представился я также зам. командира полка по тылу подполковнику С., на которого за несколько дней до моего прибытия в полк завели уголовное дело за мужеложство с солдатами. Он их завлекал в гостиницу, спаивал коньяком и затем занимался любовью. Один из них написал жалобу в округ. Приехала комиссия выявила целую группу опущенных солдат, и в конце концов дело спустили на тормозах, уволив С. из армии на 30% пенсию. А опозоренных солдат разогнали по другим гарнизонам.
На место С. вскоре был назначен подполковник Плохотников, который вскоре уйдёт на пенсию и эту должность займёт командир дивизиона подполковник Чулухадзе.
На должности начальника химической службы полка стоял майор Фонов.
На должности начальника медицинской службы полка майор Сланский.
Начальником физической подготовки и спорта был старший лейтенант Борисов, он через несколько месяцев уйдёт на точно такую же, но уже майорскую должность в Самаркандское высшее военное автомобильное командное училище и его сменит капитан Фролов.
Арустамян, которого сменит вскоре капитан Иванько.
Пропагандистом полка майор Абрамсон.
Секретарём партийной организации полка был майор Тузов.
Начальником клуба капитан Дарманец.
Начальником строевой части капитан Зоярный. Вскоре его сменит старший лейтенант Дегтярь Феодосий.
Секретарём комсомольской организации был капитан Щеглов. Его брат-
близнец служил в нашем же полку в должности командира батареи кадра.
Помощником начальника штаба полка по мобилизационной работе был капитан Быков Миша.
Командиром взвода разведки полка старший лейтенант Тарасюк.
Начальником топографической службы капитан Киселёв.
Весь Кешинский гарнизон состоял из четырёх полков: нашего 55-го артиллерийского кадрированного, разведывательного артиллерийского полка кадра (командир подполковник Клоц), двух мотострелковых полков кадра учебной 61-й мотострелковой дивизии, а также окружных мастерских, гидророты и депо.
Это было брежневское доафганское время, когда во всех офицерских коллективах не было ещё острых конфликтных ситуаций. Когда округ не был фронтовым и перешедшим с декабря 1979 года на обслуживание 40-й воюющей в Афганистане армии. Из-за чего сразу же ухудшился морально-психологический климат в войсках округа в связи с резким «закручиванием гаек в разболтанном армейском механизме», увеличением дефицита всего самого необходимого в быту. И усилившимся воровством всего, что плохо лежало всеми категориями военнослужащих и гражданских, которые всё чаще и чаще стали проникать на охраняемые объекты и воровать со складов всё подряд.
Кривая преступлений и происшествий резко поползла вверх, распорядок дня по приказу командиров частей стал повсеместно нарушаться, количество построений за сутки для проверки личного состава и постановок задач увеличилось до 4 – 5 за день.
Все стали раздражительными и срывающими свою злость на своих подчинённых или сослуживцах.
Всевозможные разборки на совещаниях и партсобраниях стали повседневной реальностью, многие друг другу стали непримиримыми врагами. Увеличилось пьянство военнослужащих. А с ним и дополнительно количество всевозможных преступлений на службе, на автодорогах и в быту.
Округ, превратившись из 3-разрядного (на случай войны на его базе формировалась армия, а из нашего 55-го армейского полка артиллерийская бригада) в 1-разрядный фронтовой, стал своего рода режимной зоной со своими законами и порядками с молчаливого согласия дряхлеющего с каждым днём руководства страны.
Я думаю, не столько наши войска вошли в 1979 году в Афганистан, сколько вся наша подневольная многонациональная армия оказалась в другом, враждебном всей нашей государственной системе измерении с бездарным командованием, невысоким боевым духом, слабой подготовкой, плохим материальным обеспечением и т.д. Причин было много.
Как Наполеон Бонапарт в Москве в 1812 году и как поётся в переиначенной песне:
«Наш паровоз вперёд летит
В Кабуле остановка».
Что и ускорило развал СССР как единственной оставшейся на планете Великой Империи. Основанной сначала на одном лишь насилии «над буржуазией», а на самом деле над всеми инакомыслящими, интеллигенцией и священниками. Затем на насилии с убеждениями и психушками для тех же инакомыслящих. А перед самым развалом страны на гласности, перестройке, бригадном подряде и анархии во всех сферах жизни с резко усилившимся влиянием в обществе преследуемых ранее инакомыслящих, священников, экстрасенсов, воров в законе, авантюристов всех мастей и просто выскочек, «радеющих за Россию и благополучие её народа».
А пока до кардинальных перемен в жизни Округа оставалось ещё полных 7 лет, с относительно нормированным рабочим днём, одним-двумя выходными в неделю и нормальными, дружескими и деловыми отношениями в офицерских коллективах.
С периодическими выездами по выходным в ашхабадскую зону отдыха – Куртлинское водохранилище с его пляжами и освежающей водной прохладной. Или в высокогорные курортные оазисы Чули и Фирюзу, отвоёванные Россией кровью русских солдат у Ирана и Афганистана в 19 веке. Впрочем, как и вся территория Туркмении, на которой испокон веков проживали в основном одни только кочевники.
О тех давних временах красноречиво свидетельствуют немногие сохранившиеся со времён Скобелевских походов археологические памятники, в том числе и многочисленные туалеты на территории военных городков в виде толстостенных кирпичных круглых бойниц. Возможно, чтобы басмачи не застали наших бойцов врасплох даже во время их оправки.
Почти все архитектурные свидетельства того великого периода российской истории в Средней Азии почему-то по распоряжению советского руководства были уничтожены. Взять хотя бы, к примеру, расположенную на самой южной точке страны Кушкинскую крепость со стенами толщиной в 6 метров, укрывавшую русских солдат и население в 19 веке и особенно в годы гражданской войны от басмачей, и разрушенной по приказу Министра обороны СССР маршала Малиновского Р.Я. в 60-х годах прошлого века. Хорошо хоть остался крест в Кушке, воздвигнутый в честь 300-летия Дома Романовых, такой же, как и на всех остальных трёх оконечностях Российского государства.
Впрочем, наверняка сегодня и его уже нет.
Очевидно, что до декабря 1979 года и с началом Афганской авантюры мы, по сути, имели два разных Туркестанских военных округа с разными психологическими и моральными климатами в офицерских и солдатских коллективах. На эту тему, мне кажется, можно защитить не одну диссертацию, прибегнув к статистическим данным о росте преступлений, происшествий в округе, жалобам военнослужащих в различные инстанции страны, их письмам родным и близким и по другим свидетельствам до и после ввода советских войск на территорию Афганистана. Ведь вся наша армия особенно в 70-ые годы представляла своего рода заповедник феодализма с крепостной зависимостью всего её личного состава. Лишённого всевозможных гражданских прав и свобод ещё с петровских преобразований 18 века, что накладывало свой особый отпечаток на её боеготовность и внутренний морально-психологический климат. Время в ней будто бы остановилось, цена человеческой жизни или состояние здоровья каждой в ней личности, как и при Петре 1-ом, осталась пятак в базарный день. И люди, наконец, сами дошли до сознания, что и они имеют право на достойную жизнь, уважение и заслуживают хоть какого-нибудь внимания к своим проблемам со стороны государства. А для этого надо что-то менять и как можно скорее вылезать из этого болота, и лучше порознь, без старшего русского брата с его долговыми обязательствами за рубежом и многочисленными малолетними приёмными детьми в виде многочисленных автономий.
Ведь вся история России – это борьба невежества с несправедливостью. И если до Петра 1-го вся наша история мне представляется своего рода панихидой, то после Петра и до наших дней – сплошной уголовщиной с нарушениями самых элементарных прав человека. О которых во время моей службы в армии никто не имел понятия. А посему причислялись советскими идеологами к разряду пережитков капитализма с его классовыми и расовыми различиями и противоречиями. Заявляя во всеуслышание, что лишь при социализме человек, свободный от эксплуатации, может полностью раскрыть свои творческие и деловые способности, благодаря плановому научно обоснованному хозяйствованию, бесплатной учёбе во всех средних и высших учебных заведениях страны с обязательным средним образованием, медицинскому и курортному обеспечению, гарантированному прожиточному минимуму и т.д. А то, какого качества все эти институты социализма и так ли уж они все научно обоснованы, бесплатны, гарантированы, а граждане свободны от эксплуатации Военно-промышленным комплексом, спекулянтами всех мастей и откровенными рабовладельцами, не обращалось внимание. «Да, есть отдельные недостатки, недочёты, перегибы, но не надо искать соринок в здоровом теле социализма и позорить дело построения коммунизма в нашей стране, вынося обсуждение наших незначительных недостатков на общественный и тем более на международный суд. Партия сама во всём разберётся и наведёт порядок», - неизменно твердили апологеты советского образа жизни.
В состав полка входило несколько дивизионов: три артиллерийских, истребительно-противотанковый (командир подполковник Волков, начальник штаба капитан Нехаев) и разведывательный (командир майор Ушаков).
В каждом дивизионе имелись по одной развёрнутой батарее. Имелись ещё три дивизиона кадра.
Так началась моя служба в 3-ем артиллерийском дивизионе в 9-й батарее кадра. На вооружении которой, как и во всём дивизионе, находились 152-миллиметровые гаубицы-пушки МЛ-20. Личный состав имелся только в 7-й батарее. Командиром этой батареи был старший лейтенант Арнаутов, после него старший лейтенант Сучильников. Командиры взводов: лейтенант Алемединов, который вскоре уйдёт на повышение, а на его место прибудет из Южной группы войск лейтенант Степаненко, лейтенант Гахокидзе и лейтенант Рогозников. И старшина батареи фронтовик прапорщик Коваленко. На должности 8-й батареи кадра стоял старший лейтенант Евминов.
Командиром дивизиона у меня был майор, затем подполковник Бурденков Михаил Дмитриевич, замполитом майор Соколов, затем капитан Сушков и сменивший его приехавший из Чехословакии, из полка, где я служил, Ларионов Володя.
Начальником штаба был майор Осипов. Затем по очереди майор Сотников и капитан Жайворонок. Бурденков предлагал и мне своё содействие в повышении по службе до должности начальника штаба дивизиона, но я в ту пору грезил скорейшим увольнением из армии в звании капитана по достижении 20 лет выслуги, до которых оставалось 10 лет. И такая сравнительно необременительная работа в должности командира батареи кадра меня вполне устраивала – надо было в этих жарких заразных местах беречь здоровье для грядущей, как мне тогда казалось, своей основной жизни. Как поступали многие младшие офицеры, стоявшие на ленивых должностях рот или батарей кадра, когда «мёд есть, а пчёл нет» и ждущих достижения 40-летнего возраста. Чтобы получить квартиру или льготы на неё и законным путём уйти на гражданку с 70-рублёвой пенсией, продолжая жить в своё удовольствие, устроившись на гражданке на какой-нибудь необременительной синекуре ещё за 70 рублей в месяц. Как тогда говорили, «на хлеб мне даст армия, а на масло я всегда заработаю сам».
Но, как говорится, если ты хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Или пятилетних планах своей страны.
Многие не отказывались от предложенных майорских должностей и терпели дополнительный пятилетний срок службы. Но были и такие, которые упорно шли по пути наименьшего сопротивления, добиваясь в конце концов поставленной цели, своего комфортного минимума, становясь в 40 лет военными пенсионерами против 60 лет у гражданских.
Были и такие, которые сходили с дистанции, не дотянув года или два до необходимой выслуги, а значит и положенной пенсии, пополняя ряды бомжей и маргиналов. Для чего в то время нужно было уж очень постараться, ибо офицеров в растущей как на дрожжах армии катастрофически не хватало и всем, не слишком злоупотреблявшим спиртным и нарушающим дисциплину, давали возможность продвинуться на службе или дослужить до необходимого набора стажа.
Здесь я не говорю о тех офицерах, которые своим поведением делали всё возможное для увольнения из армии. О них разговор особый и в своих статьях я не раз затрагивал эту тему. Поэтому не буду повторяться.
С первых же шагов своей службы в Ашхабаде я был удивлён бесконтрольностью и ничегонеделанием на службе. Я мог запросто сорваться в город и бродить по его улицам, не беспокоясь, что меня ищут в полку. Или просто изображая работу, сидеть в парке возле своих тягачей АТС и гаубиц. Курить до одурения, точить лясы со своими сослуживцами-офицерами, и ждать 5 часов вечера, чтобы сорваться в свою общагу, где на койке полежать с книгой в руках или с каким-нибудь товарищем по службе попить пивка с беленькой или красненьким в ближайшем чепке.
У меня создалось такое впечатление, что все офицеры гарнизона были заняты всем, чем угодно, только не вопросами службы. В кабинетах шли шахматные турниры, многие играли в карты или в домино.
Офицеры-мотострелки двух полков с утра до вечера играли в волейбол. А мы частенько в служебное время купались в своём полковом бассейне. Вода которого в жаркие летние дни хорошо освежала. Прыгали с вышки, устраивали разного рода пари под водой до прихода какого-нибудь зама командира полка, который прогонял нас с территории бассейна в неположенное для купания время. Однажды Миша Быков из-за такого пари чуть не утонул по пьянке, захлебнувшись под водой. Офицеры вовремя вытащили его из воды и быстро откачали.
После 6 часов до самой ночи в жаркие дни года на территории полкового бассейна можно было увидеть много народа. Офицеры приходили со своими семьями, дети резвились в воде, женщины в разноцветных купальниках-бикини, величественно восседая на скамейках и тумбах, беседуя между собой, выставляли напоказ почти все свои женские прелести. Их мужья по углам соображали на троих или играли в какие-нибудь игры.
В общем, как и по всей стране, мы не были исключением из совковой формулы: «Вы делаете вид, что работаете, а мы делаем вид, что платим вам деньги».
Но часто такая идиллия прерывалась занятиями на винтовочном полигоне по стрельбе, тактическими занятиями с солдатами в поле или другими занятиями, согласно плану боевой и политической подготовки. Иногда приходилось по приказу командира полка проводить расследование происшествия, - какой-нибудь кражи, увечья солдат и т.д.
Могли также откомандировать с солдатами в другие гарнизоны на какую-нибудь стройку или отправить в командировку с различными заданиями.
Часто занятия с дивизионом проводились в пригородах Ашхабада или в Келяте на сборах артиллеристов. И мы в свободное от службы время во главе со своим командиром дивизиона подполковником Бурденковым выезжали в живописные горные места на водопады или на знаменитое Бахарденское подземное озеро с большим количеством летучих мышей и искусственным освещением, на которое мечтали хоть один раз попасть многие туристы.
Или в служебное время мы иногда под руководством Бурденкова снаряжали гонца за спиртным, запирались в штабе и отмечали какой-нибудь праздник или просто день недели, выходя после застолья по вечерам сильно навеселе и шатаясь из стороны в сторону.
После оформления алиментов на жену в размере 35 рублей, что равнялось 350 чешским кронам (таковы чешские алименты, которые мне были присуждены судом в Нови-Йичине Северной Моравии до оформления брака с чешкой Боженой, ибо Чехословакия в основном брало заботу по содержанию своих несовершеннолетних детей) я стал получать на руки 180 рублей в месяц (зарплата инженера в то время была 110 – 120 рублей). Что позволяло довольно часто расслабляться в компании друзей, из-за чего постоянно приходилось сидеть без денег недели через 2 – 3 после нескольких застолий, радуясь заступлениям в суточный наряд дежурным или помощником дежурного по полку с бесплатным питанием в солдатской столовой.
Через несколько дней жизни в гостинице меня перевели в подвальное общежитие для холостяков, в так называемый «бункер», где в одной комнате нас жило 3 офицера и прапорщик Попов, осуждённый вскоре Тамбовским военным трибуналом на 5 лет за групповое изнасилование своей школьной подруги в очередном отпуске.
Наверное, это именно тот случай, когда человека, помещая в первобытные бытовые условия, превращают в скотину, живущую по знаменитому выражению основоположника мирового коммунизма Карла Маркса: «Бытиё определяет сознание».
Условия жизни в этом бункере были ужасными. Вещи хранились навалом. Умываться по утрам приходилось в ведро, иногда в обществе крыс или жаб, периодически залезающих в подвал в жару в поисках сырости и прохлады и не боящихся при этом ни людей, ни грызунов.
А жара в этих местах часто была в зимние месяцы по 25 градусов тепла, в летние - за 40.
Кругом бегали тараканы, туалет – наверху, общественный и настолько грязный, что в нём всегда приходилось ходить на цыпочках.
Помыться в бане и постираться – проблема, ибо на территории части запрещено было офицерам и прапорщикам пользоваться солдатской баней. В результате все жильцы двух подвальных общежитий периодически подхватывали лобковых вшей либо в казармах части, либо в общественных туркменских банях, заражая друг друга в подвальном общежитии. Подхватил этих насекомых однажды и я. В аптеках города против этой заразы в продаже не было никаких средств. Идти в нашу полковую санчасть – позорно и унизительно. Поэтому пришлось обратиться к помощи мамы, чтобы она мне из Москвы выслала какие-нибудь для выведения этих тварей мази. Мама, выполняя мой заказ, в своих письмах сомневалась в том, что я заразился именно в бане, а не от какой-нибудь шлюхи. В ответных письмах приходилось её переубеждать. Ведь она и близко не могла представить себе условия, в которых мне приходилось жить.
В дальнейшем, прекратив хождения в общественные бани и имея мази в своей аптечке, я не страдал этим казарменным недугом, распространённым в основном в солдатской среде во всех гарнизонах ТуркВО и в дальнейшем в 40-й армии в Афганистане. Для чего в случае обнаружения педикулёза у солдат и возможной в связи с этим эпидемии тифа под руководством медиков срочно проводилась дезинфекция спальных помещений и прожарка одежды.
А мне, как и другим холостякам, приходилось мыться летом в душевых кабинах бассейна на территории полка, а в зимнее время – как придётся, в основном по торс под струями холодной воды артезианских колодцев.
Стираться тоже приходилось, где придётся. А питаться Бог знает, как приготовленной пищей - в грязных гражданских столовых.
В дополнение ко всем этим неудобствам по утрам можно было увидеть в подвале полковника Шеремета в качестве старшины и блюстителя нравственности с голым торсом и вываливающимся из брюк большим животом. Прогонявшего своим густым басом особ женского пола из холостяцких комнат. Попутно возмущаясь горами пустых бутылок и остатками вчерашних застолий с немытой посудой и самодельными в то время кипятильниками. Он со своей семьёй жил в этом же доме.
Вместе со мной в бункере проживали лейтенанты и старшие лейтенанты: Доценко, Посохов (с ним мы вместе служили в одном полку в Чехословакии), Зайцев, Постников, Крапивин, Рогозников, Алемединов, Степаненко, Гахокидзе, Максимов и др., фамилии которых стёрлись уже из моей памяти. О Максимове или Максе, как мы его все называли, стоит особо остановиться, ибо жизнь его закончилась трагически. Он, как и я, был москвичом, служил в дивизионе Ушакова, любил крепко выпить, и офицеры его часто использовали для сдачи пустых бутылок, чтобы на выручку приобрести что-нибудь для похмелки. Пустых бутылок в подвале всегда было много, и холостяки таким образом поправляли своё здоровье, подорванное накануне долгим застольем.
Когда в 1973 году я получил квартиру в 11-ом микрорайоне, то часто приглашал в гости к себе своих подвальных друзей. Приходил и Максимов со своей женой Ниной, с которой он недавно познакомился в общежитии Текстильного комбината, располагавшегося возле нашего полка, вскоре родила ему девочку, и он женился на ней.
Уехав в 1975 году в Самарканд, я раза 2 или 3 встречался с ним в Келяте на сборах артиллеристов, где он находился уже на капитанской должности начальника директрисы полигона.
70-е – 80-е годы в ТуркВО – годы больших возможностей для карьерного роста и часто младшие офицеры без высшего образования и чуть ли не сразу по окончании военного училища назначались на солидные должности, в том числе и полковничьи.
Там же в Келяте он получил квартиру в панельном доме. У него родился ещё один ребёнок, он бросил совсем пить, и несколько лет я о нём ничего не слышал, если не считать, что будто бы он опять стал командиром взвода, но уже в Кушкинской 5-й дивизии.
Как-то приехав в Келяту, я спросил у офицеров про Максимова и один из них сделал крест руками – нет его больше. Узнал, что в Кушке офицеры и прапорщики, лишённые по приказу Начальника гарнизона в офицерской столовой бормотушных застолий, организовали на крыше одного из панельных домов своего рода «клуб интересных встреч». И Максимов по пьяной лавочке свалился с этого клуба, разбившись насмерть. После этого случая пострадали по служебной линии несколько офицеров, в том числе и один подполковник.
Его вдова Нина, похоронив мужа, тут же схватив детей в охапку, выехала в Ташкент, добилась приёма у Командующего округом генерала армии однофамильца Максимова и после непродолжительной беседы получила возможность выехать со всем своим семейством в Подмосковье, где получила какой-то угол. Где, возможно, и проживает по сей день.
Вот так закончилась жизнь моего друга и земляка Володи Максимова.
Царство ему небесное!
Вполне естественно, что такая холостяцкая жизнь мне вскоре надоела, и я ухватился как за спасательный круг за свой брак с чешкой, от которой во Френштате под Радгоштем у меня росла третий год дочь Соня.
Все мои обращения в различные инстанции по вопросу получения разрешения на въезд семьи оставались почему-то без ответа. А однажды подполковник Негуляев вызвал меня в штаб, чтобы я расписался под телефонограммой с округа о том, чтобы я больше не беспокоил администрацию Командующего своими глупыми жалобами, ибо у чиновников слишком много работы, чтобы решать ещё и мои семейные проблемы.
Я и сам не представлял, как моя чешская вторая половина с дочерью, выросшие в цивилизованной европейской стране, будут жить здесь в этом азиатском крысином бомжатнике, в котором обитали, в том числе и женатые офицеры со своими семьями и детьми. Например, старшие лейтенанты Зайцев и Крапивин.
Я наивно надеялся, что мне из-за своих заграничных связей, сделавших меня офицером второго сорта с ограничением в доступе к секретным документам и запрете учёбы в академии, вполне осуществимо либо уволиться, наконец, из армии, либо перевестись служить в Москву на любую офицерскую должность. Где у меня имелась жилплощадь, и где жили все мои родственники и друзья.
Уж где-где, а в столице нашей родины в её столичном гарнизоне капитанских или на худой конец лейтенантских должностей должно было быть великое множество.
Ходили слухи, что даже в Министерстве обороны имелись прикольные капитанские должности начальников этажей, где им подчинялись все уборщицы и гражданские технари по обслуживанию туалетов и умывальников.
После переезда мамы, сестры и племянника в 1964 году на Севастопольский проспект в трёхкомнатную квартиру на 3-ем этаже. С предоставлением ещё одной комнаты в общей квартире двумя этажами выше (в этой комнате мама устроила склад ненужных вещей), можно было устроиться худо-бедно на первых порах в Москве на своей родине, получив назначение на одну из офицерских должностей. А там видно будет. Поэтому я всё больше и больше стал склоняться к мысли, что нужно что-то предпринять для кардинального изменения своего незавидного положения.
К тому же не представлял никак своей жизни с двумя чешками в Ашхабаде, где почти все семейные офицеры и прапорщики обитали в коммуналках на несколько семей, в лучшем случае с привозным газом или с печным отоплением. И с полным отсутствием медицинского обеспечения, а у Божены были с рождения больны почки, из-за которых она находилась под постоянным наблюдением врачей.
Итак, натерпевшись за несколько месяцев неудобств от скотской жизни в подвале. Превратившись за бутылкой вина в кругу подвальных друзей в философствующего Диогена, которому жильё вместо бочки заменяло не менее дискомфортная бетонная пещера с отсутствием, как и в пустой таре, необходимых удобств для нормального существования. Прилично заливая вином и пивом почти каждый день свою страдающую душу, решив, что мне терять в моём положении абсолютно нечего, я взял лист бумаги и написал письмо на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева с просьбой о получении разрешения на въезд семьи и перевод в Москву. Где на первых порах у меня имелись условия для нормальной жизни.
Или в случае невозможности выполнения моей просьбы просил помочь мне уволиться из армии, ибо не видел выхода из создавшегося положения и смысла служения Отечеству.
Терять мне было нечего и в любом случае я, загнанный в тупиковый угол, только выигрывал.
В письмо на имя Брежнева я вложил заверенные нотариусом копии документов о браке с чешкой и о рождении дочери. Тем самым удостоверив свою исключительность в данном вопросе.
Как оказалось, в дальнейшем, обращение к Леониду Ильичу спасло меня от очередного какого-либо необдуманного поступка или падения в запойную бездну. Ибо кремлёвская администрация сработала на удивление очень быстро.
Потому что где-то через 2 месяца, в середине 1973 года, я получил на руки не только долгожданное разрешение на въезд семьи. Но и ордер на двухкомнатную отдельную квартиру на втором этаже с балконом в только что построенном блочном доме в 11-ом микрорайоне на окраине Ашхабада по адресу: улица Худайбердыева, 150, кв.5.
Многие жители Ашхабада всю свою жизнь до глубокой старости не могли и мечтать о таком жилье, а меня такая развязка даже разочаровала, ибо я очень надеялся на перевод в Москву или желаемое всеми фибрами души увольнение из армии, считая, что для этого у меня имеются веские основания. Ибо армейская служба мне уже до невозможности надоела, даже несмотря на первое повышение по служебной лестнице, капитанское звание и не отягощённые чрезмерно служебные обязанности с уймой свободного времени в придачу.
Квартира по тем меркам оказалась, действительно, комфортной, со всеми удобствами, с газовой плитой и постоянной горячей и холодной водой из кранов.
Прекратив застолья и купив сразу же по получении квартиры холодильник «Бирюса-2» за 200 рублей, я стал понемногу обустраивать жильё в ожидании приезда жены и дочери, выслав им ценным письмом полученное, наконец, от Командующего ТуркВО разрешение.
Но дни шли за днями, письма от Божены стали приходить всё реже и реже. Из телефонных разговоров с ней с ашхабадского переговорного пункта я ничего конкретного о переезде от неё узнать не мог, несмотря на то, что мы с ней давно уже договорились, что принимать гражданство СССР с дочерью она не будет. Узнал, что ей мэрия города предоставила однокомнатную квартиру, и она недавно переехала с виллы-коммуналки, в которой мы с ней жили до моей отправки в Союз, и теперь живёт со всеми удобствами в благоустроенной квартире.
А затем в одном из разговоров с ней по телефону она мне вдруг заявила, что хочет приехать ко мне пока одна, всего лишь на несколько дней, «чтобы посмотреть, как там».
Нельзя выразить словами состояние моей в то время души. Прошёл уже почти один год с нашего расставания. Я все эти годы хранил ей верность, ждал с нетерпением приезда, добился перевода алиментов, хотя сделать это было очень трудно в нашей насквозь пропитанной бюрократией стране, обустроил худо-бедно квартиру. Регулярно отправлял посылки с разной восточной экзотикой, типа небольших гобеленов с азиатскими узорами, безделушки и т.д. Добился, наконец, разрешения на приезд, и вот теперь такой поворот событий!
Придя немного в себя от такого удара, решив, что жизнь на этом не заканчивается, а изменить что-либо я не могу, я решил просто плыть по течению настолько, насколько мне позволяли обстоятельства и служба в Средней Азии. Ибо другого ничего не оставалось. Уволиться из армии по-хорошему, чтобы начать жизнь с нуля в 29 лет не получилось, по-плохому, т.е. путём постоянных невыходов на службу было очень сложно. Ибо военная бюрократия в то время была так устроена, что по несколько лет держала всех безнадёжных алкоголиков до полной их деградации, и только убедившись, что у человека наконец-то появились зелёные чёртики в глазах, вручала вольную с волчьим билетом в придачу и отправляла на все четыре стороны.
Служба в Ашхабаде шла своим чередом. С нарядами, командировками, занятиями. Полюбились занятия по политподготовке, проводимые майором Абрамсоном, проходившие в виде диспута по вопросам внешней и внутренней политики СССР. Все слушатели на них вели себя раскованно, свободно высказывая своё мнение, чем часто ставили в тупик своего преподавателя. За такую вольницу на армейской святая святых, политзанятиях, Абрамсона даже привлекли как-то раз к партийной ответственности. После чего занятия все стали проходить под руководством замполита полка Гутова буднично, серо, без вольных высказываний и дискуссионных обсуждений.
Из-за Гутова и моих «преступных связей с Чехословакией» меня не приняли в партию, хотя на партсобрании полка все коммунисты проголосовали за моё вступление. Голосовал за мою кандидатуру и Шеремет, в том числе и на партбюро.
В октябре 1973 года вдруг весь наш полк перевели на казарменное положение. Вскоре мы узнали, что на Ближнем Востоке разгорелся новый военный конфликт, по окончании которого наша пропаганда раструбила на весь мир о полной и безоговорочной победе арабов и советского оружия над израильтянами. Но в чём конкретно заключалась эта победа, если расстановка сил на Ближнем Востоке противоборствующих сторон оказалась без изменений, почему-то не сообщалось. Всюду царило ликование, офицеры в открытую подшучивали, а то и издевательски насмехались над главными евреями полка Абрамсоном и Сланским. Особенно усердствовал в этом вопросе капитан Арустамян, из-за чего парткомиссии пришлось разбираться в вопросе неуставных и межнациональных взаимоотношений уже между офицерами.
Спустя какое-то время эйфория прошла, и мы все узнали об очередном крупном поражении арабов, результатом которых была полная блокада армейской группировки арабов, переправившейся на противоположный берег Суэцкого канала, её бедственное положение и переговоры между Египтом и Израилем о заключении мирного договора, несмотря на явное противодействие этому советского руководства.
Сланский, очевидно, после всех этих передряг выпал в осадок, запил так, что подполковник Негуляев через скоротечный суд чести старших офицеров пытался в отсутствие Шеремета уволить его из армии на 30% пенсии. Но приехавший из командировки Шеремет отменил это ходатайство суда и позволил Сланскому отслужить в армии оставшиеся 5 месяцев.
В полку произошло несколько ЧП: сгорел дотла склад артвооружения со всем имуществом. Интересно, что во время тушения пожара подполковник Плохотников поймал одного лейтенанта с несколькими украденными биноклями в карманах. Начальником службы артвооружения в то время был, по-моему, майор Серёгин.
Покончил жизнь самоубийством прапорщик Никонов выстрелом из пистолета в голову из-за семейных неурядиц, и другие происшествия, детали которых, как и фамилии участников стёрлись из моей памяти.
А в Каттакургане, куда полк, развёрнутый до артиллерийской бригады и выведенный из Афганистана был выведен в 1980 году, произошёл один случай, типичный для того времени и характеризующий взаимоотношения между офицерами.
У капитана Поджарова был один закадычный друг по фамилии А., с которым он дружил семьями, и этот А. со своей женой часто бывал в гостях у Поджаровых, и они однажды обнаружили пропажу ключей от квартиры. Прошло несколько дней и утром, когда сам Поджаров ушёл на службу, а жена задержалась дома, опаздывая безнадёжно на работу, раздался звонок в дверь. Жена открыла дверь и увидела на пороге А., который переминаясь с ноги на ногу спросил её мужа, чтобы решить какой-то служебный вопрос. Женщина ответила, что он на службе и А. вскоре ушёл.
Придя с работы вечером, Поджаровы обнаружили пропажу всех своих денежных сбережений и золотых украшений. Тут же обратились в милицию и указали на А. как на главного подозреваемого.
На допросе он во всём признался, привёл оперативников к себе в гараж, где в присутствии понятых извлёк все золотые украшения и деньги из тайника.
С А. взяли подписку о невыезде, дело довели до суда, на котором А. изменил свои показания, заявив, что украденные украшения и деньги ему подбросили, а сам он- де признался потому, что не хотел служить в армии и таким образом через суд решил уволиться из армии.
Суд не поверил его показаниям и осудил А. на 4 года заключения, лишив его звания капитана и удовлетворив его давнюю мечту об увольнении из армии.
После отсидки А. развёлся с женой и устроился в Каттакургане в среднюю школу преподавателем военного дела.
Мне где-то в течение одного года пришлось поработать в должности внештатного помощника военного коменданта гарнизона.
До 1974 года военным комендантом был фронтовик подполковник Рогов. Это был строгий, требовательный, справедливый офицер, ушедший по возрасту на пенсию. Его сменил мотострелок из Кешинского гарнизона капитан Габидов, с которым мне пришлось поработать несколько месяцев до назначения на эту должность майора Ляхова, прибывшего в Ашхабад из Ташкента, и под начальством которого служил основное время своей командировки в комендатуру.
Квартиру в Ашхабаде Ляхов не получал, ибо не хотел терять жильё в Ташкенте, и жил всё время в старой гостинице КЭЧ, находившейся недалеко от комендатуры.
Из его помощников помню: капитана Фофанова, старших лейтенантов Антипова, Кириченко, Хисамутдинова, внештатника Стремоусова, машинистку Раису Яковлевну и других, фамилии которых уже забыл.
Работая в комендатуре, приходилось почти каждый день сталкиваться с армейскими пороками, в основном с пьянством всеми категориями военных, - от солдат до старших офицеров, которых доставляли к нам военные патрули или милиция. Попадались даже и политработники.
Иногда задержанные воины вели себя крайне агрессивно, бросаясь беспричинно с кулаками на своих конвоиров. Буянили в камерах, пытаясь выломать двери.
Утром все, как стёклышки, трезвые стояли перед комендантом и лепетали какую-то чушь.
Приходилось разбираться и в бытовых ссорах, когда жёны вызывали патрульных, чтобы забрать на гауптвахту своего разбуянившегося под действиями винных паров благоверного.
Из той службы запомнились несколько эпизодов. Например, дело начальника финансового довольствия учебного автобата старшего лейтенанта Мельникова, который находился на гарнизонной гауптвахте под следствием. Ему вменялась в вину растрата 43 тысяч казённых денег, полученных по подложным документам.
Мне иногда самому приходилось приводить его на допрос в прокуратуру, которая находилась рядом и ждать окончания допроса, чтобы отконвоировать обратно в камеру.
Его осудили на 8 лет и отправили в г. Безмеин в 16 км от Ашхабада, где вовсю дымил цементный завод, из-за чего над городом постоянно висел смог, и условия жизни не только осуждённых, но и всех жителей там были довольно тяжёлыми.
Слышал, что Мельникова вскоре на зоне убили зэки за отказ подчиниться требованиям какого-то авторитета.
Дело лейтенанта Антипенко, наделавшее много шума в гарнизоне. Он заступил дежурным по инженерно-сапёрному батальону, вечером прилично выпил, построил весь суточный наряд в одну шеренгу, из кобуры вытащил «макарова» и стал качать права дежурным, дневальным, посыльным и рабочим по кухне, обещая за плохую службу расстрел на месте. Один солдат, армянин по национальности, не выдержал долгих нотаций, театрально распахнул гимнастёрку и крикнул: «На, сука, стреляй!». И получил 9мм пулю прямо в грудь.
Солдаты его чуть живого отнесли на руках в госпиталь – благо он находился недалеко – Антипенко ворвался в операционную, открыл стрельбу в потолок, переполошив весь медперсонал, и направился в аэропорт. В гарнизоне была объявлена тревога, были перекрыты вокзал, аэропорт, шоссейные дороги, и Антипенко, встретив в аэропорту оцепление и, узнав от солдатика из оцепления, что «ищут какого-то лейтенанта, убившего солдата», направился в город. На проспекте Свободы начальник особого отдела майор Хренов с водителем, проезжая на легковой машине, притормозили. Хренов предложил ему сесть - тот повиновался. А потом протянул руку на заднее сиденье и спокойно произнёс: «Пистолет». Антипенко его тут же отдал.
Раненый солдат выжил, был комиссован, и присудили Антипенко, если мне не изменяет память, 9 лет зоны.
Запечатлелось в памяти дело солдат-строителей, которые после ухода домой офицеров из части брали власть в свои руки и начинали качать права молодым, считая, что таким образом воспитывают свою смену.
После коротких нравоучений «старики» садились на спины молодых и те на своём горбу тащили дедов до места пикника у арыка километра 2, где уже заранее были приготовлены выпивка в виде нескольких бутылок креплёного «Ашхабадского», незамысловатая закуска и ждущий с доброжелательной улыбкой во всё лицо «официант» из числа тоже молодых.
Старики спокойно пьют, закусывают, «официант» открывает для них банки с консервами и бутылки, «лошади» пасутся в стороне, ожидая окончания трапезы. Наконец, старики, погрузившись в состояние успокоения и приятной эйфории, садятся на спины своих покорных лошадок и благополучно отбывают почивать в казарму.
Второй один из многих эпизод «воспитания». Старик подзывает молодого, заставляет его поставить на стол несколько стульев до потолка. Тот покорно выполняет приказ. Затем следует команда залезть на самый верх и исполнять «дембельскую песню». Солдат поёт, «старику» не нравится, как он это делает, выбивает нижний стул, солдат падает и получает сотрясение мозга.
Третий момент, и тоже один из многих. У стариков кончаются деньги, а выпить хочется. Они подзывают молодых, надевают на них трико, ведут на пункт переливания крови, молодые сдают свою кровь, старики получают за них деньги и тут же пропивают эту кровь.
Я видел объяснительные солдат по поводу этой сдачи крови. Где на одной из них было выведено каракулями, что их «куров дед менял в магазын на кирасна бутылк вин».
Один солдат не выдержал этих издевательств и пришёл к нам в комендатуру с жалобой. Несколько солдат-стройбатовцев тут же были арестованы.
Часто и сам прокурор, задержавшись на рабочем месте, в дымину пьяный садился в машину коменданта и требовал, чтобы его отвезли в ресторан. Мне приходилось в этом случае на дежурстве по комендатуре улаживать эту конфликтную ситуацию между прокурором - подполковником и водителем уазика рядовым Кушниром, выполняя приказ коменданта никому машину не давать. Прокурор всегда оставался без ресторана.
Надо сказать, что и сам Ляхов, холостякуя у себя в гостинице на улице Атабаева, часто тоже появлялся в комендатуре в состоянии сильного подпития. Тут же разбивались шахматные или от нардов доски, за которыми скрашивали по вечерам время дежурный по караулом с помощником. Следовали нечленораздельные угрозы наказаний. Утром всё забывалось, и служба шла своим чередом.
Как-то на два месяца меня направили на подготовку детского пионерского лагеря в Чули, - горное курортное место под Ашхабадом, - где я и командир роты кадра капитан Шевченко под руководством подполковника Квицинадзе вместе с выделенными солдатами трудились по подготовке лагеря к приёму детей.
Месяца два жили в лагере в отрыве от командования.
Квицинадзе в то время находился под следствием по делу о каких-то запчастях на автомобили, которое вскоре было закрыто, сотрудники прокуратуры перед ним извинилась за причинённые неудобства и отстранение от должности в связи с расследованием уголовного дела.
Вскоре после этого Квицинадзе умер.
Царство ему небесное!
В 1974 году меня, капитана Щеглова, майора Чернышёва, старших лейтенантов Боброва, Юсова, Плескачевского, Коваля с техникой направили в Чирчик под Ташкент в полк ВДВ в распоряжение командира полка полковника Сазыкина для подготовки и участия в параде по случаю 50-летия образования Узбекской ССР.
В Чирчике были собраны солдаты с офицерами из других частей Округа. Помню старшего лейтенанта Витю Ландышева из Казанджика, приехавшего со своими БМ-21.
Вместе с десантниками мы почти каждый день тренировались на аэродроме полка в прохождении колонн. Затем генеральная репетиция в Ташкенте и сам парад. Я проезжал в БРДМе с ПТУРом мимо трибуны с памятником Ленину, на которых видел всё руководство УзССР во главе с Рашидовым и гостя из Москвы, главного идеолога страны Михаила Суслова.
Первая половина службы пролетела быстро, так же пролетит и вторая. Надо во что бы то ни стало заработать хоть минимум благополучия. И льготы на получение жилья, хотя слышал, что на родину в Москву для меня путь закрыт, согласно какому-то закрытому приказу Министра обороны, запретившему офицерам москвичам, ленинградцам, киевлянам, возвращаться в родные города и области из-за их перенаселённости даже после прохождения установленных в армии сроков службы.
Благоустроенная квартира в Ашхабаде есть, служба не особенно обременительна. Так что нужно продолжать жить и надеяться на лучшее.
В мае 1974 года я познакомился со своей будущей женой (кто-то хорошо сказал: «И встретишь ты, когда не ждёшь, и обретёшь не там, где ищешь») верной спутницей моей жизни, 26-летней Верой, с которой живу в счастливом браке вот уже 45 лет и которая в 1978 году родила мне прекрасного сына Яниса – Бог всё-таки увидел мои страдания! И если все мужики делятся на две категории по отношению к своим вторым половинам:
те, кто в семье выполняют роль папиков с отеческой любовью ухаживая за жёнами, и те, кто в положении сынков принимают от них заботу, - то Вера мне на протяжении всей нашей совместной жизни является и матерью, и женой, и любовницей и другом, с которым я всегда нахожу общий язык и с которой живу уже в любви и согласии 45 лет вместе с появившимися на свет внуками и правнуками по линии её дочери Наташи. Подтверждая тем самым слова американского писателя Стивена Кинга: «Сколько бы не было у человека друзей, он всё равно будет одинок, если рядом с ним нет того, кого он любит».
Вера приехала в Ашхабад в 1963 году из села Подгорного из-под Майкопа, ибо жизнь в сельской глуши была настолько скверной, что многие девчата срывались со своих родных мест и разъезжались по всем областям и весям Советского Союза в поисках своего счастья. Матери её уже к этому времени не было в живых, отец женился неудачно во второй и в третий раз. И в Ашхабаде, где она оказалась вместе со своими подружками-землячками, устроившись сразу же на работу на Текстильный комбинат с предоставлением койки в благоустроенном по советским меркам общежитии, всё для неё было в диковину: тёплая вода, душ, телевизор в холле, паровое отопление, приличная зарплата на комбинате и т.д. Вскоре она девчонкой вышла неудачно замуж, родила дочь Наташу, развелась, после размена жилплощади получила с Наташей однокомнатную отдельную квартиру в 6-ом микрорайоне на улице Степана Разина. И работала в дальнейшем чертёжницей в конструкторском бюро Института ГИПРОВОДХОЗ.
Несколько слов о её отце. Из архивной справки ЦАМО города Подольска Московской области (№ 9/136514 от 25 ноября 2010 г) мы с Верой узнали, что её отец, а мой тесть:
«… рядовой 20 танкового полка 10 танковой дивизии КУДЕНКО ДАНИЛ ИВАНОВИЧ, 1914 года рождения. Уроженец Орджоникидзевского края (ныне Ставропольского края), Ипатовского района (ныне Апанасенковского района), Киевки. Призван Майкопским РВК Адыгейской автономной области, попал в плен 28 августа 1941 г, находился в плену 3 года 8 месяцев, до 6 мая 1945 г. Поступил на 44 АСПП (армейский сборно-пересыльный пункт) 18 мая 1945 г…
Основание: ЦАМО, дон. № 82066с – 1945 г.
Дальнейшая судьба неизвестна.
Начальник отделения П. Капаница».
Очевидно, в плен он попал под Конотопом, ибо именно в этих числах августа 1941 года 10-я дивизия вела тяжёлые оборонительные бои на Украине. В плену выжил, вернулся на родину, где жил гражданским браком с Федосовой Федорой Николаевной, скончавшейся в 50-х годах. Имел от неё дочь Веру (мою жену) и умер в 1971 году.
По словам Веры, он был очень хозяйственным, общительным, не дурак выпить, и все сельчане его очень любили, включая и директора школы, в которой училась Вера.
Да упокоится его душа с миром! Ему я обязан верной подругой большей части своей жизни и, надо думать, до последних дней моей жизни!
Знакомству с Верой предшествовала небольшая предыстория и дружба с одним гражданским, сводным братом моего сослуживца по полку старшего лейтенанта Тарасюка, Юрой Денисюком, приехавшим из Западной Украины и работавшим с Верой инженером в одном Институте.
Дома я часто устраивал застолья и на одно из них пришли Юра с Верой.
Помню, что Вера после нескольких ашхабадских лахудр с Текстильного комбината, живших у меня по несколько дней, и которых всегда приходилось с трудом выгонять из квартиры, мне сразу же тогда вскружила голову своим умом, плотным телом сельчанки, необычайной таинственной притягательностью, красотой и свежестью. И как-то в троллейбусе со своей очередной любовницей узбечкой Ларисой, встретив её и обменявшись даже парой слов, очень хотел остаться с ней, но со мной была женщина, которую я не мог бросить.
Вскоре Лариса, учившаяся в Ашхабаде в институте, уехала в свой Ургенч. А я, не отвечая на её письма, решив прекратить с ней отношения, зайдя как-то к своему другу в Институт по какому-то вопросу и не найдя его на рабочем месте, собрался было уже уйти восвояси, как вдруг меня окликнул женский голос. Обернувшись, я увидел Веру с подругой и, как потом оказалось, соседкой по дому Галей Шимолиной, работавшей в том же институте.
Мы отошли в сторону, завязалась беседа, и я, узнав, что она уже не встречается с Денисюком, пригласил её к себе в гости. А, узнав, что у Веры есть 6-летняя дочь Наташа, пригласил их вдвоём. Тем более мой 11 микрорайон и их 6-й находились рядом.
Так завязалась наша дружба, переросшая уже через пару дней в совместную жизнь, в которой я с первых же дней нашёл наконец-то своё счастье.
Юра Денисюк, узнав о нашем гражданском браке, пытался что-то изменить, периодически в сильном подпитии осаждая квартиру Веры, где уже поселился и я, и умоляя её пустить его в дом. Даже как-то чуть было не залез на наш балкон на 2-ом этаже. Но при виде меня с массивным половником в руках ретировался вниз. Ведь мы с ним были примерно одной комплекции в борцовской тяжёлой весовой категории, и к тому же в тот момент я обладал высотным преимуществом.
А однажды, как он сам мне в этом признался, увидев меня вечером в Первом парке за руку с Наташей, очень хотел убить меня, стукнув недопитой бутылкой по голове, которую держал в это время в руке.
Но благоразумие взяло верх. К тому же он уже встречался со своей будущей женой и дочерью начальника паспортного стола милиции, и вскоре отстал от Веры, в том числе и на работе.
Начальник КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть) гарнизона, видя, что в предоставленной мне квартире как офицеру, женатому на иностранке, я живу один вот уже в течение одного года, вызвал меня на беседу и потребовал немедленно освободить жилплощадь. В противном случае обещал пожаловаться Командующему Округом.
Я не очень-то дорожил своим жильём, поэтому с лёгкостью отдал его, несмотря на прописку и законное владением жилплощадью, перевезя все свои вещи в квартиру Веры.
Дни шли за днями, и вдруг я чуть ли не каждый день стал получать письма из Чехословакии от своей законной жены с откровениями в любви и обещаниями скорого приезда ко мне в Ашхабад на постоянную жизнь. Оказалось, что Божена всё это время была занята на каких-то съёмках в кино в Праге, прислала мне даже две фотографии эпизодов и просила ещё немного потерпеть, ибо серьёзно занялась оформлением документов на выезд. Я ей ответил, что жить нам в Союзе уже негде, у меня новая семья, и чтобы она теперь уже без меня устраивала своё счастье, ибо в СССР у нас нет будущего.
Она ответила, что всё равно приедет и сделает всё возможное, чтобы мы были вместе.
Вскоре меня вызвали в Отдел виз и регистраций МВД Туркмении по заявлению Божены и спросили о моих намерениях. Я написал заявление, что не желаю приезда своей чешской семьи ко мне, и уже подал документы на развод.
Разводиться пришлось долгий год через Министерство иностранных дел, суды и консульские отделы. Причём, документы несколько раз возвращали назад из-за их неправильного оформления.
К тому же Божена подала встречный иск о ежемесячном удержании с моего жалованья пособия в размере 80 рублей дополнительно к 35 рублям алиментов на её неработоспособность из-за болезни почек. Из-за этого иска в Самарканде, где я уже проходил службу, отказывались рассматривать моё дело. По моей просьбе все бумаги перевели в Ашхабад и, воспользовавшись тем, что я в феврале 1976 года находился на сборах в Келяте, отпросился у своего начальства, съездил на пару дней в Ашхабад, развёлся, наконец, со своей чешкой. И тут же подал в ГорЗАГСе документы на брак с Верой, чтоб уже прожить с ней жизнь, как говорят в Одессее «от Мендельсона до Шопена».
Радости моей не было границ, душа моя пела и плясала, и через несколько дней по получении свидетельства о разводе, отпросившись на три дня у своего начальства по окончании сборов, 28 февраля, я заключил брак с Верой. Регистраторша, видимо, на счастье нам даже поставила дату 29 февраля.
Вскоре пришли документы из суда Нови-Йичина Чехии об отказе в иске моей уже бывшей жены о пособии.
Потом от своей сестры Эльвины, которая переписывалась с Боженой, узнал, что она вышла замуж, родила сына, они с мужем получили трёхкомнатную квартиру и жили счастливо в стране, где государство с уважением относится ко всем своим гражданам.
Из-за своей нетрудоспособности Божена получает пенсию по инвалидности от государства. Муж тоже у неё после инсульта стал нетрудоспособным и получает пособие, но денег им на житьё хватает.
В Чехии у меня растут уже две внучки.
Годы шли, я старел для 55-го гвардейского армейского артиллерийского полка, особых замечаний по службе у меня не было, и начальство стало подыскивать для меня майорскую должность.
Сначала я согласился на должность начальника директрисы в Келятинском учебном центре, забыв о всех своих планах скорейшего увольнения из армии, - кандидатура почему-то не прошла.
Потом меня стали сватать на должность преподавателя военной кафедры в Ашхабадском политехническом институте, и я прошёл даже собеседование с заместителем начальника кафедры подполковником Доренским, но в Ташкенте посчитали, что я ещё молод для такой должности и отказали мне в ней. Не исключено, что по причине моей беспартийности или моих родственных связей с Чехословакией. Ибо на любой военной кафедре института, как нигде в частях Округа, большое количество секретной и совсекретной документации и литературы.
Но представление продолжало находиться в Округе, и мне вскоре предложили вилочную должность капитана-майора - начальника штаба артиллерийского дивизиона кадра 114 мотострелковой дивизии в Самарканде. Я сначала было отказался, ибо не хотел уезжать из Ашхабада, но, немного подумав, решил не упускать свой шанс и дал добро на этот перевод, что в дальнейшем подтвердило правильность выбранного мной решения.
55-й армейский полк в январе 1980 года был развёрнут в артиллерийскую бригаду и введён на территорию Афганистана, куда в декабре 1979 года были введены наши войска. Видимо, руководство страны вспомнило старый тезис о том, что «нация в состоянии покоя – слабая нация». Чем закончилась эта авантюра хорошо всем известно, но кое-какой опыт был всё же приобретён. Артиллерийские стволы от 130 мм калибра и выше, находившиеся на вооружении бригады и которые поражают цели в основном настильным огнём и перевозятся мощными тягачами, в горной местности малоэффективны и громоздки для узких горных проходов. К тому же тягачи капризны в горах при низком атмосферном давлении и резких перепадах температуры воздуха.
Самым ходовым стволом в Афганистане был 82мм миномёт образца 1937 года, стреляющий навесным огнём, что позволяло выковыривать противника из горных расщелин и обратных скатов гор. К этому миномёту не требовались тягачи, ибо он был переносным: трубу, плиту, боеприпасы могли нести номера расчёта, если не было поблизости вьючных животных. Да и время приведения его к бою было всего несколько минут.
Не надо было долго выбирать место для огневых позиций с позволяющим для стрельбы углом укрытия, больших площадок для орудий, тягачей и т.д.
После Афганистана с июня 1980 года бригада обосновалась в городе Каттакургане Узбекской ССР.
По Интернету узнал, что в настоящее время эта бригада жива в отличие от многих частей и соединений ТуркВО и дислоцирована в Запорожье Украины.
Офицеры и прапорщики, с которыми служил в полку и фамилии которых помню.
Старшие офицеры:
Шеремет А.С., Чулухадзе, Садогурский, Юдаков, Аскеров, Волков, Нехаев, Бурденков М.Д., Страхов, Мамиченко, Тугуши, Фонов, Сотников Б.П., Соколов, Осипов, Ушаков, Абрамсон, Серёгин, Шапошников, Гутов, Нагорнов, Станчев, Дорошенко, Петровский, Макаров, Марчук, Негуляев, Плохотников, Дарманец, Сланский, Чернышёв, Тузов, Ларионов, Сосновский.
Младшие офицеры:
Старых, Плескачевский, Полющенко, Посохов, Поджаров, Доценко, Максимов, братья Щегловы, Зоярный, Позняк, Корхов, Зайцев, Алемединов, Люокайтис, Коваль, Соверченко, Рогозников, Крапивин, Постников, Гахокидзе, Сучильников, Тарасюк, Киселёв, Арнаутов, Бондаренко, Жайворонок, Евминов, Юсов, Борисов, Фролов, Быков, Шаронов, Бобров, Бобровников, Дегтярь, Муртазин, Петров, Тесленко, Клеймёнов.
Прапорщики:
Румянцев, Коростылёв, Захаров, Никонов, Коваленко, Салопаев, Победа, Попов, Цыганенко.
16.10.2009г.
Статья в с 2008 по 2014 годы была размещена мной на «Военно-историческом форуме-2» Интернета с помощью моего друга профессора МГУ Сухомлина Владимира, осуществлявшего общее руководствонад этим электронным журналом. Последовали отзывы читателей, которые я привожу здесь
«Добрый день! Пишу это письмо моему бывшему однополчанину, в то время гвардии капитану Жемайтису. Я служил в в/ч 02855, в 55-ом гвардейском Могилёвском артполку в истребительно-противотанковом дивизионе с мая 1973 – 1975 гг у майора Волкова. Был водителем тренажёра, а также ездил на других машинах. Подробнее попозднее. Мы, бывшие солдаты и офицеры, которых мы нашли, находимся в «однополчанах ру». Я читал ваши работы, которые Вы опубликовали в Интернете. Как нам с Вами связаться? Вы можете мне написать ответ на мою электронную почту. Жду. До свиданья.
Якоб Деринг».
3.02.2010.
«Уважаемый Ольгерд Феликсович! С интересом прочитал Ваши записки о службе в славном 55-ом гвардейском артиллерийском полку. Дело в том, что именно в эти годы я служил там срочную службу в истребительно-противотанковом дивизионе у Волкова и разведывательном дивизионе у Ушакова. Всех упомянутых персонажей сразу вспомнил, включая подполковника С. и незабвенного Лёву Шаронова. Ну, а о Шеремете остались самые хорошие воспоминания.
Я со многими офицерами пересекался по службе и с Вами тоже. Скорее всего, на бассейне, ибо летом 74-го года я стоял там бессменным дневальным.
В настоящее время известна судьба некоторых общих знакомых. Татинцян после развала Союза вместе с Тер-Григорянцем занимался созданием артиллерии Армении и погиб на Карабахской войне. С его сыном я поддерживаю связь. Полковник Бобров в отставке, живёт в Липецке. Полковник Плескачевский живёт в Днепропетровске. Арнаутов тоже в запасе живёт на Украине. Бобровникова с Муртазиным уже, к сожалению, нет в живых. Царство им небесное!
В настоящее время на сайте «одноклассники» сложилось «Сообщество 55-го гвардейского полка» и есть мысль создать отдельный сайт. Приглашаем Вас присоединиться. Нас уже 35 человек.
Буду благодарен за ответ.
С наилучшими пожеланиями.
Владимир Величкин»
6.02.2010.
«Ольгерд Феликсович, здравствуйте! Я был командиром 1-й батареи у Юдакова О.А., затем у Аскерова Файга Ахмедовича. Командиром взвода управления у меня был Лёва Шаронов, который родом из Туапсе, а не из Крыма. А переведён он был в мою батарею из 405-го учебного артиллерийского полка, в котором после училища был командиром расчёта СНАР (станции наземной артиллерийской разведки, прим. авт.).
Батарею мне дали после Саши Посохова, и после того, как я приехал из ГСВГ.
Старшим офицером батареи у меня был Валера Зайцев.
…
Вот вкратце и всё, чтобы напомнить Вам о себе, а то Вы в своих воспоминаниях как-то обошли меня. Ведь мы с тобой «на карьере» пили пиво вместе с Сашей Посоховым.
С наилучшими пожеланиями.
Подполковник в отставке Петров Виктор Николаевич»
19.01.2011 г.
«Уважаемый Ольгерд Феликсович! Сегодня случайно решил наугад поискать в Интернете известных мне людей. При просмотре фотографий Ашхабада попал на сайт, где кто-то просил откликнуться сослуживцев по артиллерийскому полку в Кешах. И хоть сообщение старое, я откликнулся. Неожиданно мне ответил сын командира полка полковника Татинцяна. Парой строк вспомнили и часть, и её знаменитый бассейн. Молодой Татинцян дружил в то время с сыном нашего начальника штаба дивизиона капитана Осипова, семья которого жила над ними в доме.
Вышел и наугад стал набирать, кого помню. Так я прочитал совершенно случайно Вашу заметку и окончательно удостоверился в Вашем присутствии в Сети. Годы берут своё, но Вас всё равно легко узнать – то же задумчивое лицо и и та же грузная стать. Вы, Ольгерд Феликсович, были для меня самым интеллигентным офицером. Помните ли нашего командира взвода старшего лейтенанта Степаненко? Помню Алеметдинова (подтянутого, стройного офицера) и двух командиров полка. Есть фотография, на которой я с Вами. Если найду, обязательно вышлю.
Очень рад за Вас. Здоровья Вам.
Алексей Котов».
11.02.2011 г.
«Рад, что до Вас благополучно дошли фото. Я иногда захожу на сайт «Одноклассники» (а ведь совсем недавно не знал даже о его существовании) и нашёл много работ сослуживцев, которые давно уже организовались в Сообщество ветеранов 55-го армейского артиллерийского полка. И всё благодаря советским немцам, служившим вместе с нами в полку, и после развала СССР, оказавшихся в Германии. Самый деятельный у них – Якоб Деринг, служивший водителем в истребительно-противотанковом дивизионе. Там же и полковник Плескачевский, Шадрин и много других офицеров. Из сайта узнал историю полка (дополнительно к Вашей статье в Интернете), есть фотографии территории полка, нашего бассейна и кафе, пивной возле КПП. Там же и сын нашего бывшего командира полка Ваген Татинцян, есть фотографии командиров полка. А вот фотография с Вами есть только у меня.
На сайте узнал, что Степаненко в моём дембельском 1975 году наконец-то после долгих лет мытарств уволился на гражданку. Рад за него, ибо он этого очень добивался.
Двухгодичник лейтенант Рогозников был моим первым командиром взвода. На фото, которое я Вам передал, рядом с ним изображён сержант Губаревич из Белоруссии.
Командир батареи старший лейтенант Сучильников был моим первым командиром батареи.
Майор Сотников помог мне съездить в отпуск, ибо некоторое время я работал по ремонту караульного помещения в дополнение к письму с сообщением о болезни воспитавшей меня бабушки. И хоть бабушка не входила в число близких родственников, болезнь которых или кончина служили основанием для предоставления отпуска, Сотников очень помог мне съездить домой. Большое спасибо за это Борису Петровичу.
Желаю Вам, Ольгерд Феликсович, здоровья и многих лет деятельной жизни.
С уважением Котов.
26.04.2019 г».
Метки этой темы
Ваши права
- Вы не можете создавать новые темы
- Вы не можете отвечать в темах
- Вы не можете прикреплять вложения
- Вы не можете редактировать свои сообщения
-
Правила форума