Воспоминания ОХРИМЕНКО (Рыбаковой) ОЛЬГИ ИВАНОВНЫ, участницы трудового фронта, записанные и обработанные её дочерью – НАДЕЖДОЙ ОХРИМЕНКО, члену Международного Союза славянских журналистов
В июне 1941 года Оля Рыбакова закончила 8-й класс московской 494-й школы. После экзаменов, в конце июня, большинство ребят из класса, в том числе и Оля, вместе с классной руководительницей, Анастасией Васильевной Фёдоровой, собирались поехать на экскурсию в Ленинград. Настроение у ребят было прекрасное: уже девятиклассники, почти что взрослые. С радо-стью и с каким-то особенно приподнятым настроением все ждали эту поезд-ку.
Правда, обстановка в стране была не очень спокойная. Многие знали, что немецкие войска сосредотачиваются у нашей границы. Олин папа, под-полковник милиции, Иван Семенович Рыбаков (1897 г.р.), ещё в апреле был призван на военную переподготовку и находился в районе Себежа на Лат-вийской границе, что также вызывало волнение. Но молодость есть моло-дость. Не хотелось верить, что вот-вот может разразиться страшная война длиной в долгих четыре года. Но она разразилась.
Утром 22 июня, – где-то около девяти часов утра, – Оля выбежала из дома в магазин за хлебом. Навстречу ей идет одноклассник, Валя Иванов. Поздо-ровались. Он смотрит на Олю внимательно, как будто что-то хочет узнать по её выражению лица что-то очень важное и через минуту спрашивает: – Ты ничего не слышала по радио? – Нет. – На нас напала Германия. Сегодня в четыре утра бомбили Севастополь, Киев, Одессу... В 12 часов по радио будет выступать Молотов! Олю как громом ударило! В глазах потемнело, чуть не упала, поддержал Ва-лентин. Какой там хлеб! Она вихрем влетела на 5-й этаж, ворвалась в кварти-ру и закричала: – Война! Война! На нас напала Германия без объявления войны! Вклю-чайте радио – будет выступать Молотов.
Жильцы коммунальной квартиры находились на кухне (был выходной день). Все были огорошены её известием. Опомнившись, включили репро-дуктор. Ждали, плакали. Наконец услыхали заявление Заместителя Предсе-дателя Совнаркома СССР – Наркома иностранных дел Вячеслава Михайло-вича Молотова. Он рассказал о положении дел в стране после вероломного нападения фашистской германии на Советский Союз и призвал советский народ к сплочению и единению, чтобы изгнать германские войска с террито-рии нашей Родины.
Началось суровое военное время. Население Москвы внешне оставалось спокойным, производилась мобилизация призывников разных возрастов. Началась перестройка работы предприятий на военный лад.
Олина мама, Надежда Давыдовна Рыбакова, (1906 г.р.), была депутатом Пролетарского районного Совета. Ей была поручена организация команд экстренной помощи населению во время воздушных налётов на Москву.
В короткий срок с помощью 10-15-летней детворы были очищены от ненужных вещей и пыли все чердаки и подвалы, а также приведены в порядок бомбоубежища, находившиеся в подвалах многих домов. На крышах и в подвалах были поставлены бочки и ящики с песком, а также пожарный ин-вентарь, который висел и на стенах домов.
3 июля по радио выступил Иосиф Виссарионович Сталин. Он осветил положение дел на фронте и в тылу, указал, что нужно сделать, чтобы обеспе-чить победу, несмотря на то, что враг уже захватил Литву, значительную часть Латвии, западные районы Белоруссии и Украины. Над Родиной нависла серьёзная опасность. Сталин дал понять, что победу придётся добывать в тяжелейших условиях. В конце своего выступления он сказал: «Мы победим. Победа будет за нами!" Люди в это свято поверили.
От Ивана Семёновича известий не получали. Оля стала ходить в кру-жок МОПР (Международная организация помощи раненым), где училась оказывать первую медицинскую помощь. В ближайших корпусах за ней были закреплены два бомбоубежища, в которых она должна была оказывать по-терпевшим помощь.
Как хорошо ни готовились жители к воздушным налётам фашистов на Москву, первую воздушную тревогу встретили суматошно. А она произошла ровно через месяц после начала войны, глубокой ночью 22 июля. Оля спала, её мама была на работе. Услышав шум, она вскочила с постели, ничего не понимая. Руки дрожат. Диктор по репродуктору объявляет тревогу, она слы-шит, как громыхают наши зенитки. Страх необыкновенный. В квартиру раз-даётся звонок. Пожилой сосед открывает дверь, а там Олин одноклассник Володя Ладошин в сопровождении нескольких 12-летних ребят пришёл "спасать" свою симпатию. Кое-как Оля оделась, схватила санитарную сумку и со своими спасителями побежала в бомбоубежище. Люди, поднятые с по-стелей, бежали кто в чём и кто с чем: в трусах, босиком, с кошкой, с самова-ром…
Было очень страшно. Совсем рядом свистели пули. Казалось, что наступил конец света. Так, в страхе, прошёл первый налёт немцев на Москву. После второго и третьего налётов люди немного привыкли и стали смелее, без па-ники, приходить в нужное время в бомбоубежища, следить за порядком в подъездах, на чердаках и на крышах. Первыми на крышах всегда оказывались мальчишки 12-16 лет. Они тушили зажигательные бомбы с каждым налётом всё более умело. Сколько домов они спасли от пожаров! Иной раз на одну крышу падало до 50 зажигалок, но почти нигде не было загорания, а если оно и происходило, то тут же его гасили всё те же мальчишки.
В первых числах августа Иван Семёнович вернулся домой. Войну он встретил с товарищами на реке Себеж, рядом с латышской границей. Две не-дели они участвовали в боях. В этом районе, как я уже говорила, они оказа-лись в связи с учебной переподготовкой. Несколько месяцев назад за свою безупречную честность Иван Семёнович Рыбаков был назначен начальником ОБХСС Сокольнического района, а до этого назначения он много лет работал следователем по особо трудным делам на Петровке, 38. Как сотрудник милиции, Иван Семёнович имел бронь, и его семья успокоилась, что теперь он будет работать в Москве, но в конце августа Олин папа сообщил, что от-казался от брони и уходит добровольцем на фронт. Иван Семенович был убеждён, что его место на фронте, так как являлся офицером запаса, ведь он воевал с немцами ещё в Первую мировую войну, в 1916 году, когда был при-зван в царскую армию со своей родины – Латвии. В начале 1917 года под станцией Лида остаток их роты был взят немцами в плен. Пленных заперли в сарай, а утром должны были расстрелять. Однако ночью, сняв часовых, они смогли бежать. В том же, 1917-ом году двадцатилетний Иван Семенович Ры-баков перешёл в Рабоче-крестьянскую армию и сражался против «беляков» за советскую власть. В 1922 году он был направлен на работу в московскую милицию, в уголовный розыск. Иван Семёнович работал и учился в Юриди-ческом институте на улице Герцена, поэтому Оля видела папу редко, да и то по утрам или поздними вечерами.
В конце августа 1941 года Оля со своей мамой проводила папу на фронт.
Почти все одноклассники за лето эвакуировались в Среднюю Азию, но те, кто остался в Москве, явились 1 сентября в школу. Занятия длились только неделю. Через неделю ученикам сообщили, что занятий больше не будет, что они должны определиться со своей дальнейшей судьбой сами: ид-ти ли работать, или, всё-таки, где-то учиться. Оля, которой ещё не исполни-лось шестнадцати лет, пошла в техникум при автомобильном заводе им. Ста-лина (ЗИС). Позже, после смерти И.В.Сталина, этот завод был переименован в завод имени Лихачёва (ЗИЛ). Олю взяли сразу на второй курс, но учиться и там не пришлось, так как всех учащихся отправили в район города Химки для рытья окопов и установки противотанковых «ежей». В это время на Москву совершались частые налёты фашистской авиации. Бомбили и днём, и ночью по несколько раз в сутки. При виде приближающихся самолётов люди поначалу прятались в своих же вырытых окопах, но потом освоились и стали по звуку различать тяжёлые бомбардировщики от «Мессершмиттов» и, не боясь, что с самолётов последует пулемётная очередь, или полетят бомбы, продолжали работать, так как бомбы и пули немецкие лётчики берегли для Москвы и москвичей.
Рыть окопы и ставить надолбы – было очень тяжело, ведь работали там, в ос-новном, девушки и женщины, но никто не жаловался. Сентябрь был холод-ный и дождливый. На эти работы, не имея ничего другого, Оля ходила в бо-соножках, обутых на шерстяные носки, так как обмундирование (сапоги, ватные куртку и штаны) ей, как и многим другим, ещё не успели выдать. Че-рез 18 дней с температурой 40 градусов девушку отправили домой. Тогда за-болело сразу около тридцати человек. После длительного выздоровления Оля пошла учиться на ускоренные (шестимесячные) курсы медсестёр, надеясь попасть скорее к папе на фронт.
Октябрь для Москвы был очень тяжёлым. Большая часть заводов, фабрик, институтов, учреждений эвакуировались на восток. Школы и интернаты так-же эвакуировались. Жителей Москвы осталось мало. Бомбёжки продолжа-лись. На Москву всё падали и падали фашистские бомбы, а так как район, в котором жила Оля, был рабочим районом (Пролетарский), заводов на его территории было много, то и бомбили его, пожалуй, сильнее, чем другие районы Москвы. Но наши зенитчики хорошо защищали Москву.
Несмотря на наше ожесточённое сопротивление, немцы подходили к столице всё ближе и ближе. Была слышна артил¬лерийская канонада. Недалеко от Тушина был сброшен немецкий десант. Среди населения началась паника. Жители микрорайона, где жила Оля, в эти дни ждали по местному радио (от завода ЗИС) сообщение об эвакуации. Её планировалось осуществлять по шоссе Энтузиастов. Завод, чтобы он не достался фашистам, планировалось взорвать. Но до этого, к счастью, дело не дошло. Однако шоссе Энтузиастов всё равно заполнилось бегущими людьми. Там царили шум и гам. Люди двинулись на восток в сторону города Горького.
20 октября по радио выступил первый секретарь МК и МГК ВКП (б)
А.С. Щербаков. Он сказал, что Красная Армия оказывает приближающимся к Москве гитлеровцам героическое сопротивление, но над Москвой нависла угроза. Призывал жителей столицы соблюдать выдержку и дисциплину, не верить паникёрам и провокаторам.
А враги, между прочим, в том числе – «свои», не дремали. Они портили станки, оборудование, подрывали цеха, разрушали в Подмосковье радиостанции (в Томилине, например). Этих гадов быстро ловили, и расправлялись с ними быстро.
20 октября Государственный Комитет Обороны (ГКО) объявил в Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.
Оля и её мама с волнением ждали весточку от Ивана Семёновича. За это время от него пришло с фронта всего только два письма. Это было где-то в сентябре. Наступило тягостное молчание, самое тяжёлое для родных и близ-ких. Наконец, в конце октября, они получают телеграмму, и не с фронта, а из глубокого тыла, из Пензенской области, где, – как позже они узнали, – Иван Семёнович Рыбаков формировал полк. В своей телеграмме он сообщал, что в ближайшие дни снова отправляется на фронт.
Несмотря на осадное положение Москвы, 7 ноября на Красной Площади состоялся традиционный военный парад, с которого бойцы уходили сразу на фронт. Среди них, как позже узнала Оля, был и её папа. Дивизия Ивана Се-мёновича Рыбакова, как и другие, прямо с парада вступила в бой на Можай-ском направлении.
Надо сказать, что зима в том, 1941 году, пришла очень рано. Снег лёг ос-новательно уже в начале ноября. Завернули сильные холода. Для немцев рус-ская суровая зима стала настоящим бедствием: они были одеты не по-зимнему. Наши бойцы, к счастью, были одеты в тулупы, ушанки, валенки.
В ноябре Москва ещё больше посуровела. Повсюду военные, значительно больше в небе стало аэростатов, а на крышах домов появилось больше зе-нитных установок. Москва приняла грозный оборонительный вид. Налёты немецкой авиации происходили всё чаще и чаще. С каким остервенением враг жаждал разрушить Москву с воздуха, но наши «ястребки» бесстрашно встречали «мессершмиттов», вступая с ними в воздушные бои. Часто, затаив дыхание, Оле с окружающими людьми приходилось наблюдать за такими боями и радоваться до слёз, когда видели горящие падающие «мессеры». Эти бои происходили в районе Тушина, но их было видно и в Пролетарском рай-оне… На Москву продолжали падать бомбы.
Были случаи, когда бомбы весом в 200-500 кг., сброшенные на завод им. Сталина, не разрывались, так как были начинены не взрывчаткой, а песком или опилками. Внутри этих бомб находили записки: «Мы с вами. Германские
патриоты». Многим жителям Пролетарского района запомнился случай, (это было ещё в августе), когда бомба весом в две тонны упала недалеко от недо-строенной станции метро «Автозаводская», в шахтах которой пряталось большое количество людей. Бомба не разорвалась, но удар был такой силы, что среди прятавшихся людей началось смятение.
Ноябрьская зима лютовала. К Москве из Сибири подошла конница Дова-тора, а из Казахстана – дивизия генерала Панфилова. Не выдержал немец ни лютых Морозов, ни натиска наших войск. Немец дрогнул, и 6 декабря 1941 года попятился от Москвы. Сколько было радости и слёз! Уж теперь-то все поверили, что победа будет за нами.
Оля по-прежнему ходила на курсы медсестёр. Её мама, оставаясь депута-том Пролетарского района, работала очень много. В январе 1942 года им вы-пало огромное счастье: на целых двое суток Иван Семёнович приехал по де-лам в Москву. Находясь на излечении в Нарофоминском районе, он добро-вольно вызвался раздобыть в Москве медикаменты для местного медсанбата. После боёв под Москвой у него была обморожена нога. Когда поздними вечерами он приходил домой, то очень много говорил со своей дочкой. Го-ворил как со взрослой. Просил Олю беречь маму и всегда оставаться достой-ным гражданином своей прекрасной Родины, за которую отдают сейчас свои жизни сотни и сотни тысяч советских граждан. Рассказывал о боях, в которых участвовал. Он был, как тогда показалось Оле, почти уверен, что ему не уда-стся вернуться домой после войны. Дело в том, что Иван Семенович был командиром стрелкового полка, а немецкие снайперы выбивали наших ко-мандиров в первую очередь. На всю жизнь Оля запомнила те разговоры с па-пой, его пожелания и напутствия. Отец был для дочери идеалом, она стара-лась во всём ему подражать.
Тогда Оля с мамой видели его в последний раз.
В апреле 1942 года они получили на него похоронку, в которой было сказано, что подполковник Рыбаков Иван Семёнович погиб в районе Красный холм Смоленской области 2 февраля 1942 года, но в похоронке не было указано места, где его похоронили, то есть похоронка была какая- то неполная. Оля с мамой делали запросы, но ответы получали такие же, как и в извещении о смерти. Через некоторое время одна женщина из Пензы им со-общила, что в том бою многие офицеры и солдаты были взяты в плен и вывезены в Южную Баварию, где и были вскоре расстреляны. Это было похоже на правду…
Сутки за сутками, месяц за месяцем в горе, в труде, в заботах и в недое-дании шло военное время.
Наконец Оля окончила курсы медсестёр, и семь девушек с этих курсов, в том числе и Оля, были направлены на работу в 65-ю районную поликлинику, при которой находились: донорский пункт, женская консультация, детская поликлиника и детское больничное отделение («детская больничка», как её называли медработники). В «детской больничке» находились дети с инфек-ционными заболеваниями не только москвичи, но и те детишки, которых привозили с фронтовых, так сказать, дорог. С этими больными детишками и стала работать Оля. Одновременно новых медсестёр поставили на учёт в 52-ом мед. участке, куда входил и эвакогоспиталь. Таким образом, девушки ста-ли ещё и бойцами СПМ (стационарный пункт медицинской помощи). В эва-когоспиталь поступали тяжелораненые бойцы, чаще всего с поражением спинного и головного мозга. Молодым медсестрам, часто приходилось раз-гружать вагоны с такими ранеными, а также дежурить в этом госпитале, ино-гда по двое суток подряд. Работа по разгрузке раненых была очень тяжёлая, но никому и в голову не приходило жаловаться даже между собой.
Однажды после разгрузки вагона с ранеными Оля, проходя мимо хирургиче-ского отделения, увидела там суету. Взволнованно суетились начальник до-норского отделения, начальник санитарного поезда, врачи, медсестры. Де-вушка, видя такое, спросила, что случилось. Оказывается, привезли бойца, раненного в грудь, потерявшего много крови, который, – если срочно не сделать прямое переливание крови, – скончается. Кровь для бойца требова-лась 1-й группы, а в данный момент такой крови в госпитале не было. Её не оказалось и у тех, кто хотел помочь бойцу. Оля предложила проверить свою кровь. У неё взяли пробу крови, и оказалось, что она подходит. Девушка ещё несовершеннолетняя, поэтому врачи начинают с ней советоваться. Конечно, она согласна, согласна на прямое переливание. Так Рыбаковой Оле удалось спасти жизнь молодому лейтенанту, имя и фамилию которого, она, к сожале-нию, даже не узнала…
Как бойцу СПМ ей иногда приходилось выезжать во время воздушных тревог на места, где были сброшены бомбы. Она видела, как снимали людей с разбитых домов, как у рухнувших домов на уцелевших лестничных клетках стояли люди. Этих людей снимали пожарные команды. Потерпевшим тут же оказывалась первая медпомощь, а сильно пострадавших доставляли в боль-ницу, или в госпиталь.
Так тянулось военное время.
Никогда не забыть Оле 16 сентября 1942 года. Это был день рождения мамы. В тот день Оля работала в детском отделении (она частенько там ра-ботала, когда не было санитарных поездов). Главврач отпустила её порань-ше, потому что Оля должна была отвезти документы в школу №16 (в Дег-тярном переулке), так как с 1-ого октября мечтала продолжить учёбу экстер-ном: за 9 месяцев окончить 9-й и 10-й классы. Стояло бабье лето. Было хо-рошее настроение. Оля забежала домой за документами и увидела, что в комнате у стола стоят два незнакомых капитана, а её мама, поникшая, сидит на кровати. Оля ничего не понимает. Военные ей сообщают, что её мать, На-дежда Давыдовна Рыбакова, арестована, и что сейчас они её увезут для выяс-нения виновности её или невиновности. Военные роются в документах, письмах, бумагах. С Олей и Надеждой Давыдовной почти не разговаривают, но и не грубят. Потом сказали, чтобы они не волновались, что, возможно, всё будет хорошо. Большую часть писем и бумаг военные взяли с собой, в том числе и письма с фронта. Надежду Давыдовну увезли в чёрной "Эмке". Оля проводила маму до машины в полной растерянности и всё же с надеждой, что произошла какая-то ошибка. Она знала маму, как честного и справедливого человека, ведь, будучи депутатом Пролетарского районного Совета, она всегда защищала интересы людей. Была, как и её муж, патриотом своей Ро-дины, свято верила Сталину. Но маму увезли. Оля осталась одна... Она долго сидела на диване, застывшая и отупевшая от горя. Сидела без слез, не пони-мая и не веря тому, что произошло. Родители всю жизнь говорили о долге, о чести, о верности Родине. Мама всеми силами помогала фронту. Она была также Председателем комиссии здравоохранения района. Проверяла госпи-тали, больницы, наводила там порядок, помогала раненым и их семьям, по-могала улучшать жилищные условия раненым, вернувшимся с фронта (инва-лидам). И вдруг – враг народа...
Дочь не поверила в эту клевету! Не поверила, потому что такого в её семье быть не могло! С первого дня маминого ареста у Оли начались скитания по выяснению причины ареста её мамы.
Жизнь круто изменилась. Оля осталась одна. Маму поместили в тюрь-му "Матросская тишина". Дочь носила ей передачи, но их не принимали. Ох, как было тяжело тогда юной девушке, но надо было брать себя в руки. С 1-го октября Оля, несмотря ни на что, пошла учиться экстерном в школу. Это бы-ла большая победа над собой. А в ноябре к ней пришли мамины подружки-завистницы и довольно радостно сообщили, что только что состоялся суд, на котором они выступали свидетельницами и что военным трибуналом её мама осуждена по статье 58 УК РФ как изменница Родины, что её приговорили к 7 годам лишения свободы с конфискацией имущества. Этих маминых «подру-жек» было четыре или пять. Все они были в хорошем настроении, как будто пришли к Оле не после закрытого суда, а после увеселительной прогулки. Сообщили о вынесенном маме приговоре, не скрывая своей радости, скорее хвастались своей победой. А Оля-то ждала, что вот-вот маму отпустят, пото-му что ей на все её вопросы отвечали: "Суда ещё не было". Но дочь по-прежнему верила в невиновность своей мамы. О суде Оле никто не сообщал, да если бы и сообщили, присутствовать там дочь не имела права, так как суд был закрытым. Там могли присутствовать только свидетели.
В конце ноября Надежду Давыдовну Рыбакову отправляли по этапу в Ярославскую область на лесоповал. У её дочери, наконец-то, приняли пере-дачу с тёплыми вещами и продуктами, которую удалось собрать, благодаря родственникам и друзьям.
Осуждённым писать письма запрещалось, но приблизительно через ме-сяц Надежде Давыдовне удалось переслать дочери письмо, в котором она во всех подробностях сообщала обо всех обвинениях, предъявленных ей, назы-вала поименно тех людей, кто сделал на неё ложный донос. Сообщала, что однажды на сессии райсовета она выступила против одного депутата – Председателя жилищной комиссии т. Куртова, который улучшал жилищные условия не инвалидам, вернувшимся с фронта, а своим родственникам и зна-комым. Сообщила, что среди доносчиц-свидетельниц была сестра того само-го т. Куртова и те завистницы, которые приходили к Оле радостные после суда. Картина для дочери прояснилась. Она стала писать во все инстанции, начиная с Московской Военной Коллегии. Ответы отовсюду были одинако-вые: "С людьми, осуждёнными по ст. 58 УК РФ, будут разбираться после окончания войны". Оля обратилась в Президиум Верховного Совета СССР, записалась на приём к Михаилу Ивановичу Калинину. Очень волновалась, когда пришло время идти на приём к самому "Верховному Старосте". Пошла. Оказалось всё совсем не страшно. М.И. Калинин принял её очень доброжела-тельно. Олю от него отделял изогнутый стол-барьер. В углу помещения си-дела машинистка-стенографистка. Михаил Иванович посмотрел на юную де-вушку внимательными умными глазами, потом прочитал бумагу, которая лежала перед ним, и сказал по-отечески: – Дочка, ты пришла не по адресу. Я не могу помиловать твою маму, так как на суде она не признала себя виновной. За что миловать, если она не счи-тает себя виновной? Тебе надо подавать жалобу в Военную Коллегию Вер-ховного Суда СССР. Михаил Иванович ласково сказал ей, что, если человек невиновен, то там, –
в Военной Коллегии Верховного суда СССР, – обязательно должны разо-браться.
Так у Оли снова появилась надежда.
Не один раз Рыбакова Оля ездила в Верховную Коллегию Суда СССР, где юную девушку очень тепло принимали в приёмной офицеры в звании капи-танов или старших лейтенантов. Называли её дочуркой, но говорили всегда од-но и то же: "Зря подаёшь ты все эти запросы с просьбой о рассмотрении мами-ного дела, так как дела по 58-й статье сейчас не разбираются". На 10 запросов в Военную Коллегию Верховного Суда СССР Оля получила 10 отказов. Было больно, горько, обидно, так как девушка была уверена в маминой невиновно-сти. Почти сразу после суда к ней домой пришёл пожилой мужчина конфи-сковывать имущество. Он отнёсся к девушке по-отечески и взял у Оли только одну кровать с матрацем, сказав, что новую кровать ей купит муж, когда она бу-дет выходить замуж. Пожалел он её, да и брать у Оли было особо нечего. Она с родителями всегда жила скромно.
Девушка продолжала работать и учиться экстерном в школе, которую окончила в июне 1943 года и, продолжая работать медсестрой, в сентябре ме-сяце поступила на вечерние курсы судей при Моссовете. Уж очень хотелось ей поскорее стать судьёй, чтобы вызволить маму из заключения. Но через месяц (где-то в октябре месяце) при МГУ открылся юридический факультет, и она свободно, без экзаменов, перешла на вечерний факультет. Все врачи, с которы-ми работала Оля, очень сожалели о выбранном ею пути, так как считали, что её призвание – быть врачом. Периодически приходили письма от мамы, в которых та сообщала о том, что работает на лесоповале, что условия очень тяжёлые. И в каждом письме (естественно, они отправлялись нелегально) мама просила дочь не верить в её виновность.
Итак, Оля работала и училась на юридическом факультете МГУ. Узнав про историю её мамы, там-то ей вскоре подсказали написать письмо в Приёмную Молотова ( как будто бы там хорошо разбирают письма), а также посоветовали одновременно написать в газету "Правда". Так Оля и сделала. Написала корот-ко, что ходатайствует за маму уже второй год, зная, что она ни в чём не винова-та, и просила ответить, в чём же её вина. Если на самом деле её мама является врагом народа, то она – как дочь – готова от неё отречься. Написала и отпра-вила. Дней через 10-12 постучали в дверь. Оля лежала больная. В комнату во-шёл высокий мужчина средних лет. Представился корреспондентом газеты "Правда". Показал удостоверение. Он приехал по её письму, попросил собрать все мамины документы и заметки из газет, где о ней писали, как о депутате. Много и подробно расспрашивал Олю обо всём, что ей известно по этому делу. Выслушал, забрал документы и ушёл, сказав, что ответ будет недели через две-три в Коллегии Верховного Суда СССР, куда Оля и отправилась через три не-дели со своим одноклассником, Володей Панкратовым, так как боялась ехать туда одна. В приёмной Коллегии Олю Рыбакову знали уже все офицеры. Под-ходит она к окошку, где дают справки. С ней ласково здоровается капитан: – А, дочурка пришла. Тебе, наконец-то, есть ответ. Он подаёт Оле узкий длинный конверт. Она берёт его. Руки дрожат. Ис-пытывая необыкновенное волнение, Оля берёт конверт дрожащими руками. Хочет его открыть, но нечаянно разрывает пополам. Капитан делает замечание, что с такой почтой надо обращаться серьёзно. Оля складывает две половинки конверта и, не успев их прочитать, теряет сознание. Володя подхватывает её. Вскакивает капитан. Вдвоём ведут девушку к деревянному диванчику, усажи-вают. Она приходит в себя, начинает что-то различать и соображать. Второй офицер подаёт ей стакан с водой. Капитан берёт из её рук конверт с письмом, зачитывает его вслух, обнимает Олю за плечи и говорит: – Ну, что же ты плачешь, – радоваться надо. Твоя мама освобождена и скоро будет с тобой. Оля окончательно пришла в себя. Смеялась и плакала одновременно, и с ней вместе радовались военные, которые два года были свидетелями её хождений в Коллегию Верховного Суда и которые всегда успокаивали и искренне сочув-ствовали девушке. Военные склеили разорванное письмо-ответ, пожелали Оле счастья, и она, счастливая, с Володей отправилась домой. Оля прощалась с офицерами из Приёмной Коллегии, не думая, что придётся с ними встретиться ещё раз.
Прошёл месяц, а её мама не возвращается. Дочь с волнением снова отправляется в Коллегию Верховного суда СССР. Записывается на приём к Председателю Военной Коллегии Верховного Суда СССР, генерал-полковнику Лурье. День был приёмный, и через какое-то время её впустили в кабинет самого Лурье. Кабинет огромный, красивый, рабо-чий. За большим столом сидит человек в генеральской фор-ме. Оля робко останавливается в дверях. Генерал выходит из-за стола и идёт ей навстречу. Он оказался маленького роста, но очень добрым. – Что у Вас? – спрашивает генерал. Оля ему объясняет, что прошёл месяц, как освободили маму (показывает склеенное письмо-ответ), а мама не вернулась. Лурье внимательно читает и, прочитав письмо, смотрит на девушку и по-отечески говорит ей: – Ну, что Вас не устраивает? – Очень долго нет мамы. Тут-то он ей и объяснил, что этот процесс проходит поэтапно, что она не должна волноваться и что мама её обязательно вернётся.
Так оно и произошло: Олина мама вернулась уже через несколько дней. Оля была на работе. О возвращении мамы девушке сообщила соседка, по-звонив в больницу. Конечно, её отпустили с работы. Оля летит домой, как на крыльях. Влетает в комнату и видит свою родную, маленькую, худющую и слабенькую мамочку. Объятия, слезы, радость. Это было в конце ноября 1944 года.
Только благодаря человеческой злобе и зависти Надежда Давыдовна Рыбакова находилась в заключении бесконечно долгих два года. Можно было бы подать в суд на лжесвидетелей, а также на судью, благодаря которому был вынесен суровый приговор, несмотря на то, что в деле отсутствовал со-став преступления. Можно было наказать всех виновников этого преступле-ния, но Оле с мамой было тогда не до этого.
Вскоре Надежда Давыдовна Рыбакова (Апанасенко) была восстановлена во всех правах. Она прожила долгую и честную жизнь, свято веря в спра-ведливость социализма и в Великого Сталина.
С того памятного для дочери и её мамы дня до окончания войны оста-валось полгода. Советская Армия громила фашистов на всех фронтах. За долгие годы войны советский народ проявил небывалый в истории человече-ства героизм, потому что он свято верил в своё светлое будущее, которое раскрывала перед ним Советская власть.
СПАСТИ СВОЮ МАМУ
Ответить с цитированием
