Страница 3 из 3 ПерваяПервая 1 2 3
Показано с 21 по 22 из 22

Тема: Жемайтис Ольгерд Феликсович

  1. #21
    Senior Member
    Регистрация
    22.09.2008
    Адрес
    Москва
    Сообщений
    3,462

    По умолчанию ГЕНЕРАЛ-МАЙОР ГРЕЦОВ МИХАИЛ ДМИТРИЕВИЧ

    ГЕНЕРАЛ-МАЙОР ГРЕЦОВ МИХАИЛ ДМИТРИЕВИЧ

    ЖЕМАЙТИС О.Ф.
    Название: Грецков.jpg
Просмотров: 4

Размер: 88.9 Кб
    Это закадычный друг моего отца и всей нашей семьи, сосед по дому №18 пер. Хользунова и тамада всех наших застолий при жизни отца и после его кончины. Влюблённый в русскую классическую литературу, обладавший прирождённым чувством юмора и эрудицией, М.Д. был всегда в центре внимания на всех наших посиделках и годовщинах. Острослов и тонкий психолог, он сразу же завоёвывал симпатии всех собравшихся за столом своими к месту сказанными каламбурами и шутками. Не равнодушен он был и к моей маме, дворянке по рождению, которая часто услаждала его слух игрой на фортепиано, отчего М.Д. приходил в восторг и просил повторить тот или иной романс. Под влиянием моей мамы он даже как-то сел за клавиши и изобразил на нашем пианино фирмы «беккер» что-то наподобие «Лунной сонаты Бетховена» и, одухотворяясь маминой игрой, сочинял стихи в её честь и всем своим поведением оказывал ей знаки внимания при живой жене Марии Фёдоровне. При этом он как-то говорил, что в молодые годы презирал всю интеллигенцию и дворянство, а, слушая сейчас романсы из «белогвардейского репертуара» мамы, понял, что он был неправ, притесняя когда-то всех её близких по сословию. Такой признательности со стороны советского генерала, наверное, редко можно было услышать в то время, если к тому же учесть, что М.Д. вышел из самых низов общества.
    Как большого ценителя женской красоты, его всегда тянуло к молодым женщинам, и с моей сестрой Эльвиной он до конца жизни был в приятельских отношениях, и на людях был всегда с ней раскованным, остроумно поддерживая всегда с ней беседу.
    Со мной, подростком, М.Д. всегда был корректно вежлив и ценил моё мнение по тому или иному вопросу, тут же пытаясь переубедить меня и наставить на путь истинный так, как он понимал в то время всю действительность. При этом он никогда не прибегал к шаблонным, набившим уже в то время оскомину идеологическим штампам, находя свои оригинальные доказательства в пользу существующего строя. Хотя, обладавший большим умом, поставленный перед каким-нибудь неопровержимым фактом, часто скорее для проформы, чем с какой-либо искренностью, защищал порядки в стране и порой многозначащим молчанием соглашался с довольно радикальными высказываниями своих оппонентов. А ведь с ним за столом моя сестра Эльвина и другие наши гости могли позволить себе такие вольности и высказывания в адрес прошлой и нынешней политики наших усатых, лысатых и бровастых вождей. Что показались бы любому партийному или комсомольскому функционеру или даже активисту, с усердием защищавшему коммунистические устои, в том числе и на бытовом уровне, не только аморальными, но и даже кощунственными с определёнными последствиями для таких вольнодумцев, как на работе, так и на пенсии через домовой комитет или собрание жильцов дома.
    Отца с М.Д. связывало не только застолья, но охота и рыбалка в Подмосковье, в том числе и в знаменитом Завидове. А благодаря моему отцу, литовцу по национальности, они в конце 40-х годов как-то оказались на родине моего отца в окрестностях деревни Апидимы Тельшяйского района, где чуть было не стали жертвами лесных братьев. Вознамерившихся было расправиться с двумя советскими генералами «за большие потери литовцев в годы ВОВ по вине моего отца» и «за депортацию их в районы Сибири до войны и после войны». Учитывая тот факт, что по официальным данным 305 тысяч литовцев из 2-хмиллионного населения в то время республики незаконно было депортировано из Литвы в Сибирь, их претензии к двум армейским советским чиновникам как представителям оккупационного режима в их стране вполне были обоснованы. Тогда спасла моего батю и М.Д. сестра отца Казимира, которая, узнав о приближении лесных братьев, вышла к ним навстречу и уговорила не трогать её брата и гостя, ибо «завтра же карательные органы НКВД всех жителей деревни либо выселят в Сибирь, либо кого-нибудь расстреляют для острастки». Почесав свои репы и потоптавшись на месте, литовские борцы за независимость отступили в глубь своих дремучих лесов. Чтобы опять залечь в них в своих лесных берлогах, с периодическими рейдами по местным сёлам в поисках продовольствия, самогона и оружия, попутно расправляясь с партийными и колхозными активистами и представителями органов власти. Дожидаясь 3-ей мировой войны и возлагая всё ещё надежды на западную помощь в их борьбе с советским режимом.
    В то время у отца и М.Д. для охоты и рыбалки имелись стандартные деревянные коробки с ремнями для ношения их через плечо, в которых хранились разные нехитрые охотничьи и рыболовные снасти, а также бутерброды, выпивка и т.д. И вот однажды, когда они с группой таких же пенсионеров, членов охотничьего коллектива от ВВА им. Ворошилова, оказались на рыбалке возле какой-то подмосковной деревни, то одна молодуха, сидевшая на скамейке с подругами и щёлкавшая семечки, воскликнула: «Глядите, девки, к нам баянисты пожаловали».
    В то время в Подмосковье на каждом шагу были запретные территории с военными и закрытыми строительными объектами, а также дачи с немереными участками земли высокопоставленных особ. И как-то отец с М.Д. со своими деревянными сундуками, опоясанные патронташами, не бритые, в замызганной одежде и с охотничьими ружьями наперевес забрели на чью-то территорию, принадлежавшую жене какого-то важного чиновника. Дама эта загорала в гамаке в неглиже и при виде их довольно подозрительных физиономий и внушительного вида комплекций, громко завизжала. Сбежалась то ли охрана, то ли домочадцы, разгорелся скандал. Лишь благодаря такту и умению убеждать М.Д., конфликт был улажен, и всё закончилось миром.
    И дачи свои М.Д. и отец построили в районе ж/д станции «Трудовая», благодаря чему имели возможность общаться и летом, часто навещая друг друга и делясь опытом ведения дачного хозяйства.
    Подвыпив, М.Д. часто называл меня в шутку «жмудь литовская». Я нисколько не обижался, ибо привык к его постоянным шуткам. Зная к тому же, что до застолий М.Д. всегда говорит со мной на равных, чутко прислушиваясь к моему юному мнению по различным вопросам истории и современности. А уж в недавнем прошлом, в истории ВОВ М.Д. разбирался лучше многих историков.
    И недаром писатель Резун (Суворов) в своей наделавшей шума книге «Ледокол» цитировал в том числе и военного историка Грецова в пользу своей версии о намерении советского руководства первым начать войну против Германии.
    Часто за столом М.Д. ставил меня в качестве примера преданности и служебной исполнительности (за что до сих пор не могу понять). Пространно рассуждая, что для выполнения какого-нибудь боевого задания в годы ВОВ взял бы не каких-нибудь там шахматистов или других эрудитов от интеллигенции, а вот таких, как я, крепких парней, преданных ему телом и душой, и не обсуждающих приказы своих командиров и начальников. Иначе задача будет невыполненной из-за «веских оснований объективного характера».
    Рассказывал, как под Сталинградом он однажды провалился в какую-то снежную яму и тут же обнаружил, что в ней живут солдаты, с комфортом устроившиеся под толстым слоем снега. И он был очень поражён духу советских бойцов, приспосабливавшихся к любым условиям существования, в отличие от цивилизованных германцев, повально гибнувших в условиях суровой российской зимы.
    «Доведись всем этим советским бойцам оказаться на Луне»,- говорил он,- «они бы и там не пропали, построив себе какое-нибудь убежище из подручного материала».
    У нас в доме жила охотничья собака породы дратхаар Стелла. Очень добродушная и интересная псина с настоящей, как у человека, густой бородой. И вот однажды, когда на очередном застолье у нас в гостях М.Д. произносил тост во здравие хозяев дома и дошёл до слов «чтобы ни одна собака…», предполагая, очевидно, сказать: «Чтобы ни одна собака не могла нарушить покой и уют этого дома», - вдруг все гости увидели за столом возникшую бородатую морду Стеллы. Раздался громкий смех, свидетельствовавший, что тост всем очень понравился.
    Необычна и вся биография М.Д. Из которой следует, что родился он в 1901 году в г. Туле в семье Дмитрия Михайловича Грецова, рабочего типографии, «умершего то ли в 1903, то ли в 1904 годах в возрасте 25 – 30 лет. И матери прачки, Надежды Николаевны, скончавшейся в 1937 году.» Отчего из-за такой неопределённости можно сделать вывод, что отношения между М.Д. и родителями были в семье далеко не безоблачными.
    Своими фактическими воспитателями в детстве он называет свою тётку Просковью Григорьевну и её мужа Николая Михеевича Янтиковых, у которых он «рос и воспитывался с первого года рождения до 16 лет в селе Дедилове Богородицкого уезда Тульской губернии». Янтиков всю свою жизнь работал на Оружейном заводе города Тулы рабочим, а в свободное время трудился ещё на своём огороде в полга. Умер в 1918 году. Тётка умерла в 1932 году.
    Самостоятельно М.Д. начал работать в возрасте 13 лет писцом в Дедиловском волостном правлении и дома по крестьянскому хозяйству. Во время Октябрьской революции в селе Дедилове, как он писал, «принял активное участие в создании Волостного ревкома и совета». В июле 1919 года он вступает добровольцем в ряды РККА. Затем служба на различных должностях в армии.
    В 1931 году он заканчивает Академию им.Фрунзе. С 1934 по 1937 годы в этой же академии работает преподавателем. В 1937 году М.Д. в звании майора и в должности старшего преподавателя кафедры Конницы Военной Академии им. Фрунзе был исключён из членов ВКП/б «за скрытие троцкистского выступления в 1923 году, за связь с троцкистом в 1926 году и за неискренность при разборе дела.» В 1939 году он комиссией партконтроля при ЦК ВКП/б восстановлен в партии «ввиду необоснованности обвинений».
    На начало Великой Отечественной войны Грецов начальник штаба 2-го кавалерийского корпуса, переименованного вскоре в 1-й под непосредственным подчинением у комкора, в то время генерал-майора Белова П.А. В своём дневнике знаменитый полководец несколько слов уделил и своему начальнику штаба.

    «28 ноября 1941 года. Ступино

    Штаб переехал в Ступино, а НП остался в Кашире. Сначала разместились в очень холодном неудобном доме. До сих пор нет ещё ни танковой бригады, ни танковых батальонов. Полковник Таранов даже ни о чём не доносит. Приехал Милославский, который доложил, что Таранов бездействует. Написал распоряжение об отстранении Таранова от должности и прошу командующего фронтов отдать его под суд. Вместо Таранова и одновременно командиром танкового отряда в составе двух батальонов назначаю начальника штаба корпуса полковника Грецова. Я решил, не ожидая танковой бригады, наносить фланговый удар противнику двумя танковыми батальонами и придаю этому удару очень большое значение. Требую от Грецова увязывать свои действия с соседней 9-й кд.

    30 ноября 1941 года. Ступино

    Связь с подчинёнными работает отлично. Танковый отряд полковника Грецова удачно атаковал танковую часть противника в Барановке. Этот удар сыграл большую роль, т.к. Барановка является тылом передовых частей противника, ведущих бой под Каширой, а именно в селе Пятница. Правда немцы последующими действиями выбили отряд Грецова из Барановки, но всё же появление наших танков в тылу у немцев продолжает оказывать своё влияние на ход событий. К тому же отряд Грецова, составленный из двух отдельных танковых батальонов, присланных т. Сталиным, всё время будет усиливаться по мере подхода наших танков из Зарайска. Когда подойдёт штаб 9 тбр, тогда танковые батальоны Грецова будут подчинены командиру бригады подполковнику Кириченко…
    В ночь с 28 на 29 мои главные силы перешли в контрнаступление. Главное внимание я уделял противнику в деревне Пятница. По моим данным там находится танковый батальон противника с количеством танков около 30 штук и мотопехота. Пятница нами окружена, но немцы обороняются упорно. В этом положении удар Грецова по д. Барановки для немцев крайне невыгоден…»

    Здесь уместно будет сказать и несколько слов о генерал-лейтенанте, знаменитом военачальнике, отличившемся в годы ВОВ при обороне Москвы, командуя кавалерийским корпусом, Николае Яковлевиче Кириченко, с внучкой которого, Тамарой, я в конце 50-х годов сидел за одной партой 39-й средней общеобразовательной школы пер. Хользунова. Её дед на всём протяжении нашей учёбы, как в 39-й школе, ставшей в 1960 году восьмилеткой. Так и в 35-й, одиннадцатилетке с производственным обучением по Большому Саввинскому переулку, куда мы всем классом были переведены из восьмилетки, неизменно возглавлял родительский комитет и всех нас, сынков из «генеральского дома» №18 пер. Хользунова брал всегда под свою защиту. Ибо отношение ко всей нашей гоп-компании учителей двух школ было, мягко говоря, не совсем доброжелательным. Помню, как однажды меня и ещё несколько человек, в том числе моих друзей: Володю Рябченко (сына генерал-майора Рябченко) и Сашу Климова (сына Героя Советского Союза полковника Климова),- директор школы Воробьёв за одну провинность своим приказом исключил из школы №39 на 10 дней. Кириченко к неудовольствию Воробьёва добился отмены приказа, за что ему были очень благодарны не столько мы, ибо лишились 10-дневных каникул, сколько наши мамы, забившие тревогу и объединившиеся во главе с Кириченко, который даже не являлся жильцом нашего дома, в стремлении немедленно вернуть своих чад к урокам. Стал за нас горой и своим авторитетом добился отмены решения директора школы.

    В своей книге «За нами Москва» вот какую сцену описывает Белов.
    «15 декабря (1941 г. Авт.), как только было освобождено Дедилово, мы с Грецовым (начальником штаба 1-го гвардейского кавалерийского корпуса) поехали туда. Михаил Дмитриевич смотрел и не узнавал знакомую улицу. По обеим сторонам её тянулись выгоревшие изнутри коробки домов. Развалины сменялись чёрными пепелищами.
    - Останови,- сказал Грецов шофёру
    Мы вышли из машины. Михаил Дмитриевич сделал несколько шагов и снял шапку.
    - Это и есть мой дом.
    Обугленные брёвна, потрескавшиеся кирпичи, да полуразрушенная русская печь – всё, что осталось от постройки. Мелкий снежок уже припорошил угли и золу. Грецов прислонился спиной к печке и на несколько секунд закрыл глаза. Глядя на него, я подумал, что возле этой печки грелся он, наверное, в те далёкие годы, когда был ещё мальчуганом.»
    Белов очень хорошо показал состояние души М.Д. при виде разрушенного дома детства как памяти не только о всех близких, но и о своей малой родине. На которой он делал свои первые шаги и набивал шишки. Ведь детские впечатления и воспоминания, - наиболее яркие и запоминающиеся во всех подробностях, - остаются с любым человеком на всю жизнь, больше согревая душу приятным бальзамом, чем будоража её давнишними обидами. Ведь человеческая совестливая память и рай и ад одновременно.
    После одного из конфликтов с Беловым, дошедшем до Командующего Западным фронтом генерала Г.К. Жукова, М.Д. уже на второстепенных должностях: нач. курсов младших лейтенантов, и.д. зам. начальника штаба по ВПУ Западного фронта, и.д. нач. штаба 1 Резервной армии, переименованной во 2-ю гвардейскую, воевавшей под Сталинградом, и в которой он с октября 1942 по май 1943 года служил в должности начальника оперативного отдела штаба этой армии.
    И, наконец, с мая 1943 года он уже числится старшим преподавателем Высшей военной академии им. К.Е. Ворошилова в Москве. Защищает кандидатскую диссертацию, становится доцентом. С февраля 1944 года – генерал-майор. «Уволен в запас по болезни 25 августа 1954 года.» Имел награды: орден Ленина, пять орденов «Красного Знамени». Медали: «20 лет РККА», «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией». Ранений и контузий не имел. О его первой жене, Цицилии Ильиничне (урождённой Фарфиловой) и их сыне Валерии, 1924 г.р., мне ничего не известно.
    Его вторая жена Мария Фёдоровна запомнилась мне добрейшей души женщиной и верной спутницей жизни М.Д.
    26 июня 1970 года М.Д. не стало. Я в то время проходил службу в Центральной группе войск и не смог проводить в последний путь друга моих родителей и близкого мне по духу человека. Похоронили М.Д. на Введенском (Немецком) кладбище города Москвы. Зная номера участка и самого захоронения, в котором он давно уже лежит не только с незабвенной Марьей Фёдоровной, но и с их сыном Мишей, полковником, рано ушедшем из жизни, мне так и не удалось разыскать их могилу возле памятника французским лётчикам эскадрильи «Нормандия-Неман», чтобы отдать дань памяти и положить цветы.
    Пусть земля им всем будет пухом!

    1 июля 2007

    P.S.

    Добрый день! Хотел сказать Вам спасибо за очерк о М.Д. Грецове (нашел в интернете). Собираю любую информацию, поскольку это мой прадед. Спасибо еще раз!!!

    Сергей Грецов

    13.03.2010 г

    Уважаемый Сергей! Спасибо за отзыв на мою статью о Вашем прадеде. Это был незаурядный человек, фронтовик, высокоэрудированный генерал и верный друг нашей семьи, которым Вы по праву можете гордиться. С удовольствием прочту Ваш материал о М.Д. в Интернете.

    Удачи Вам. Жемайтис.

    14.03.2010.

    ПРИМЕЧАНИЕ

    1. Журнал «Военно-исторический архив» №2 за 2005 год.
    «Походный дневник генерала Белова», стр. 51-52.
    2. Белов «За нами Москва»
    3. РГАСПИ, партдокументы №01829-223 (1954г).

  2. #22
    Senior Member
    Регистрация
    22.09.2008
    Адрес
    Москва
    Сообщений
    3,462

    По умолчанию МЭРИЯ

    МЭРИЯ

    ЖЕМАЙТИС О.Ф. OLGERDZHEMAITIS@YANDEX

    15 марта 1990 года я наконец-то после 27 календарных лет службы был уволен из армии на пенсию по возрасту, выслуге лет и сокращению штата 69-й мотострелковой Севской дважды Краснознамённой орденов Суворова и Кутузова дивизии. Просуществовавшей ещё в Вологодском гарнизоне до 1995 года в виде базы хранения техники.
    За спиной остались: учёба и выпуск из Коломенского артиллерийского училища в 1966 году, затем два года службы в Вильнюсе, с 1968 по 1972 годы служба в Центральной группе войск в Чехословакии, затем 16 лет службы в войсках Туркестанского военного округа с двухмесячной командировкой в Афганистан в 1986 году. И только последние два года пришлись на службу в самой России в мотострелковом полку дивизии, располагавшемся в знаменитых в Вологде «Красных казармах» 19 века на улице Чернышевского. Уволился с должности заместителя командира артиллерийского дивизиона, что на одну ступень не соответствовало моему званию подполковника, и что характерно было для всей Советской Армии перестроечного периода, подвергшейся в правление страной Горбачёвым жесткой кадровой чистке. В результате которой впервые после сталинских и хрущёвских пертурбаций не только многие младшие и старшие офицеры были понижены в должностях, но и многие генералы оказались в полковничьих креслах или уволенными раньше времени в запас на гражданку. А то и отданными под суд за различные правонарушения с последующими отсидками в «местах не столь отдалённых». И я безмерно благодарен Всевышнему, предоставившему мне в отличие от многих других возможность в то односторонне разоруженческое время благополучно закончить службу с моим строптивым характером и залётами по причине «русской болезни», с её «эпизодическими недомоганиями». Что в конце 80-х годов на волне развёрнутой антиалкогольной кампании являлось для любого командира полка или дивизии весомым аргументом для избавления от неугодных подчинённых то ли с направлением с понижением на должности в другие гарнизоны, то ли с увольнением на гражданку раньше времени по сути без средств существования, без какой-либо гражданской специальности и высшего образования.
    Получив за безупречную службу благодарственную грамоту от самого Главкома Сухопутных войск генерала армии Варенникова, пенсионную книжку, предписание встать на учёт в Ленинском райвоенкомате Москвы, 500 рублей единовременного пособия, - денежное содержание за 2 месяца, - проездные документы на переезд семьи и перевозку вещей, я остановился в столице у своей сестры Эльвины, жившей в Олимпийской деревне на улице Пельше. Ибо мама к этому времени уже 6 лет как лежала на одном из московских кладбищ вместе с отцом и братом Фелей, умершем в молодом возрасте. Поэтому, кроме сестры, из самых близких в столице у меня никого не было. И в начале 1991 года, с получением жилья в Солнцевском районе, забрав жену и сына из Самарканда, оставшихся в этом знаменитом на весь мир узбекском городе, я наконец-то после 5 лет разлуки соединился со своей семьёй и обрёл покой на своей родине. Ведь, несмотря на свою литовскую фамилию, я, родившийся от отца литовца и от мамы донской дворянки, на протяжении всей своей жизни постоянно общаясь со всей её многочисленной русско-московской роднёй, по своему русскому воспитанию и образованию считаю себя коренным москвичом и русским по национальности. Ибо отец мой, обрусевший за долгие годы службы в Советской Армии генерал-майор и литовец, умер, когда мне было всего 12 лет. И из-за большой загруженности на работе в должности старшего преподавателя Академии Генерального штаба при всём своём желании никак не мог повлиять на моё воспитание и тем более научить литовскому языку. Что в настоящее время на родине моего отца является одним из обязательных условий для предоставления гражданства.
    Как мне удалось вернуться после службы в Москву и получить в ней квартиру и прописку – тема отдельного разговора. Ибо все советские офицеры, родившиеся и направлявшиеся добровольно через военкоматы из Москвы, Ленинграда, Киева и их областей, из городов Черноморского побережья Кавказа в военные училища и прослужившие верой и правдой стране положенные офицерские сроки, далеко не все могли вернуться на родину. В этом они почему-то были уравнены с крымскими татарами, калмыками, чеченцами, ингушами, балкарцами, черкессами и другими национальностями, по мнению советского руководства, активно сотрудничавшими с немцами в годы войны и оккупации, и депортированные из-за этого в конце 40-х годов целыми народами в Среднюю Азию и в Сибирь без права возвращения на свою историческую родину. То есть, согласно действовавшему Советскому военному законодательству, офицеры, отслужившие верой и правдой по 20 – 25 и более лет в армии, потерявшие здоровье и получившие ранения в Афганистане и других горячих точках, почему-то лишены были права возвращения к своим родным пенатам, будто служившие во Власовской армии. Если только эта служба у них не закончилась где-либо за границей, в районах Крайнего Севера или в местах, приравненных к ним.
    Вполне естественно, что вот такое униженное положение в обществе представителей всего офицерского корпуса страны, её «золотого фонда», вкупе с обрушившимися вдруг репрессиями в конце 80-х годов, выразившимися с повальным увольнением офицеров из армии, непомерными штрафами из их и так весьма скоромных денежных довольствий за разворованную солдатами технику не могли не повлиять на развал Вооружённых Сил. Существовавшей лишь благодаря строгой вертикали власти с самой продолжительной в мире офицерской службой, многонациональным характером её личного состава и вопиющим бесправием всех её офицеров и рядовых перед установившимися законами и порядками в армии ещё с времён Петра 1-го. Иначе и быть не могло – ведь Советская Армия со дня её основания строилась на старом, трещавшем уже по швам фундаменте 18 века. С тем же царём в должности Верховного главнокомандующего, политработниками вместо попов, ленкомнатами вместо церквей, сапогами вместо ботинок, портянками вместо носков, банями не реже одного раза в 10 дней вместо душевых кабин с ежедневным мытьём, мордобитием вместо розог. С сохранением рекрутского комплектования, казарменного режима и быта, без отпусков для солдат домой и редкими увольнениями в город, другими причиндалами с признаками седой древности с полным бесправием всех нижних чинов без учёта их возросших нужд и запросов.
    А запросы росли, а все советские люди уже настолько привыкли жить за счёт помощи, поддержки и подачек от государства, не создавая ничего качественного и в необходимом количестве, что не смогли войти в новую реальность, чтобы полагаться только на свои способности и свой труд. Возникли противоречия и недопонимание кризиса, и страна с её допотопным строительством армии и отсталой от передовых стран промышленностью, в основном, с ручным трудом на производстве, перестав отвечать потребностям современности, в 1991 году развалилась.
    «Армия – скол общества», поэтому неудивительно, что с резким ухудшением жизни людей в стране и с первых же дней своего проживания в столице я столкнулся с революционными волнениями на её улицах и площадях, повлиявших определённым образом на распад великой 1000-летней державы с её огромной территорией и с подвластными ей некоторыми восточноевропейскими и азиатскими странами. А также с довольно внушительной военной составляющей, не принявшей никакого участия в деле сохранения великой державы. Влиявшей на протяжении 74 лет с позиции силы на многие страны мира с демонстрацией своих ядерных мускулов, отбросив при этом всякий здравый смысл и цивилизованный подход к вопросам внутренней и внешней политики вместо того, чтобы опираться на достижения экономики развитых стран, благодаря демократии и гласности. В результате весь её личный состав вполне равнодушно отнёсся к развалу Советского Союза, осознав вместе с ухудшением жизни, что «всё, что мы принимали за оргазм, оказалось астмой».
    Не буду говорить о тех трудностях, сопутствовавших москвичам и всем жителям страны в начале 90-х годов. Когда все прилавки магазинов выглядели довольно уныло, а многочисленные очереди за самым необходимым воспринимались всеми как неизбежный спутник «развитого социализма». Когда все за товарами первой необходимости каждый день дышали в затылок друг другу, что явилось результатом, на мой взгляд, планового ведения хозяйствования. Когда Госплан определял, сколько человеку нужно в месяц лампочек, тюбиков зубной пасты, батонов хлеба, предметов одежды, килограммов мяса, сахара и т.д. И в соответствии с этим «научным» подходом устанавливал лимиты выпуска продукции промышленности и сельского хозяйства. В результате чего где-то на складах скапливались горы нереализованного низкокачественного товара и гнилых продуктов питания. А где-то склады были пусты из-за неразберихи в снабжении, ибо не было хозяина над всем этим госплановым бардаком, чтобы сначала превратить всю эту мутату в базар, а затем в цивилизованный рынок, потому что по Конституции всё принадлежало народу, а на самом деле коррумпированным чиновникам-временщикам, заинтересованным только в угождении начальству. Поэтому люди вынуждены были искать контрабандный или разрешённый импорт или продукцию более надёжной теневой экономики, представители которой преследовались по закону. Деньги не возвращались в казну, скапливались на счетах людей в сбербанках и в заначках, государству приходилось всё больше и больше их печатать, чтобы рассчитываться с людьми по зарплатам, пенсиям и другим статьям бюджета. Что в свою очередь вело к росту инфляции и невиданному обесцениванию денег при неизменных ценах на всё, что покупалось и продавалось в магазинах.
    Поэтому, если выбирать между диктаторами, то я за испанский вариант развития страны, когда глава государства отдаёт все ресурсы и самого себя служению страны, вместо того, чтобы погрязнуть в пучине международных отношений или в интересах финансово-промышленных структур.
    Это было незабываемое время, о котором очень хорошо сказал физик и поэт Андрей Грязнов в своём стихотворении «7 ноября 1987 года»

    Когда-то призрак из Европы
    (Не то с тоски, не то со злобы)
    По русской пробежал росе.
    И вот уж семь десятилетий
    Мы, зубы сжав, ползём в кювете
    Вдоль превосходного шоссе.

    Теперь уже оказалось, что можно жить без очередей. Правда, в соответствии с теми возможностями, которые сложились в стране за долгие годы коммунистического правления, т.е. не жить, а выживать в условиях низких зарплат и пенсий.
    Поселившись в Москве сначала у своей сестры Эльвины, а через несколько месяцев с получением квартиры с семьёй на Лукинской улице в Ново-Переделкине, я в перерывах между хождениями по инстанциям за пропиской и жильём полюбил посещать митинги и демонстрации в центре столицы в качестве простого наблюдателя. Ведь до этого в детстве мне приходилось иметь дело только с первомайскими в честь мира и труда или ноябрьскими в честь очередной годовщины Октябрьской революции демонстрациями москвичей. Я тогда специально пораньше просыпался, чтобы не прозевать начало движения людей и наблюдал из окна своей квартиры дома № 18, как на перекрёстке Малой Пироговской улицы и нашего переулка Хользунова, возле старинного красивого здания Высших женских курсов собирался народ. С красными флагами, флажками и транспарантами, разноцветными шарами, искусственными и живыми цветами. Помню, что полукруглый фасад этого старинного здания на праздники украшали портреты вождей: Хрущёва, Булганина, Молотова, Кагановича, какое-то время Берии и других ещё недавних соратников Сталина рядом с портретами Карла Маркса и Ленина. По вечерам все они по периметрам освещались многочисленными лампочками. Создавая тем самым эффект некой церковной таинственности, что вкупе с детской непосредственностью в душе являлось неизменным спутником прихода к нам гостей, домашнего праздничного настроения, с танцами под патефонную музыку, пирогами с орехами и с маком. И с традиционным в нашей семье тортом «наполеон» с заварным кремом, приготовляемом мамой по только ей одной известному рецепту. А также с сочным, пропитанным винным сиропом, тортом «ореховым» с причудливыми кремовыми узорами, испекаемым сестрой мамы, тётей Женей Калабиной.
    Как только демонстранты начинали строиться в колонны где-то часов в 8 утра я со своими друзьями, – соседями по дому Володей Сухомлиным (будущим профессором МГУ) и Женей Бейлиным (будущим успешным предпринимателем), - подстраивались к этой движущейся массе людей в надежде, что нам удастся прорваться на Красную площадь через многочисленные оцепления солдат. И увидеть, наконец, всех наших вождей не на картинках и портретах, а наяву. Но когда перед самым центром происходило перестроение шедших людей в шеренги, нас какие-то дядьки с красными нарукавными повязками неизменно прогоняли как чужаков. И мы тогда, возвратившись назад и дождавшись на Зубовском бульваре возвращения военный техники с солдатами и офицерами с парада, проводив восхищёнными взглядами, проходившие машины и артиллерийские тягачи с прицепленными к ним орудиями, шли в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького, где отводили души по полной программе, катаясь на многочисленных аттракционах и наслаждаясь вдоволь мороженым и газировкой. Для чего хватало в то время 10 рублей (до реформы 1961 года) или 1 рубль (после денежной реформы) от родителей на каждого из нас. Ведь в то время любой аттракцион или порция мороженого стоили в размере где-то одного рубля или 10 копеек через несколько лет. Были и у нас ещё кое-какие свои личные накопления, предназначенные в основном для покупки марок на Кузнецком мосту. И которые мы ножом извлекали из глиняных копилок в виде кота или свиньи в необходимой для похода в город сумме. Чтобы тратить её также на покупку шаров, флажков, мячиков на резинках, свистулек «уди-уди» и всевозможных разноцветных вертушек из бумаги на деревянных палочках. Продававшихся на праздники в центре Москвы на каждом углу.
    На улицах и площадях Девичьего поля с утра до вечера играла музыка, везде мелькали весёлые довольные лица, повсюду продавались со столов, накрытых белыми скатертями, пирожные, конфеты, различные пирожки, булочки, бублики и т.д. На крыше вестибюля крабообразного клуба завода «Каучук» выступали самодеятельные ансамбли. Что создавало свой особый колорит в этом подковном (по извилине Москвы-реки) Девичьем поле столицы, известном москвичам по лихим и весёлым народным гуляньям ещё с начала 19 века.
    Теперь же необычно было наблюдать шествия людей с мрачными и ничего не выражающими лицами, с трёхцветными российскими флагами в руках, вместо полощущихся на ветру ещё совсем недавно красных. А вместо транспарантов с лозунгами типа «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи», «Под руководством коммунистической партии и её Центрального Комитета вперёд к победе коммунизма» и др. можно было увидеть «Пусть живёт КПСС на Чернобыльской АЭС», «Куда ты завёл нас – не видно ни зги. Кончай, Горбачёв, полоскать нам мозги». Или другие, слегка приблатнённые:

    - По ночам не сплю, Раиса
    (обращение М.С.Горбачёва к своей
    супруге Раисе Максимовне. Авт)
    Вся Россия за Бориса (Ельцина. Авт).
    - Поскорей издай указ,
    Чтоб любили только нас.

    За власть Советов раздавался клич.
    Когда вперёд, презрев и штык и пулю,
    Мы шли туда, куда нас звал Ильич.
    А что в итоге получили? – дулю!

    Чтобы остограммиться с утра,
    Нет ни денег, ни пустой посуды.
    Что ж вы, пролетарии всех стран,
    Не соединяетесь, паскуды!

    И это в то время, когда КПСС и её Политбюро во главе с Генеральным секретарём ЦК КПСС Горбачёвым являлась всё ещё руководящей партией в стране. Объединявшей не только 19 миллионов советских коммунистов в некий современный Орден со своим Уставом и Программой, но и большинство коммунистов всей планеты, живших ещё совсем недавно на постоянные денежные вливания из Москвы. И возмущавшихся с экранов телевизоров, что им теперь не только не на что вести борьбу в деле пропаганды коммунистических идей, но и сами их компартии находятся на грани развала из-за возникших вдруг финансовых проблем. До этого россияне даже и не подозревали, что почти все компартии мира, представителей которых делегаты очередного съезда КПСС встречали во Дворце съездов овациями, десятилетиями находились у них на иждивении.
    Разрешив же экологические митинги в Москве с протестами против переброски северных рек на юг и др., власти страны и не догадывались, какого мощного джина они выпустили из бутылки и чем закончатся все эти мексиканские страсти. Ведь экология и политика нераздельны. Особенно для такой большой страны, как Советский Союз, да ещё с пустыми прилавками продовольственных магазинов. И если бы все вожди Советского Союза знали бы историю Московии, в которой все бунты черни были связаны с голодом, и проходили по формуле «обратно пропорциональной зависимости людей к доступной пище», то больше бы внимания уделяли крестьянству, приравненному большевиками, захватившими власть в стране в октябре 1917 года, к мелкой буржуазии. А значит подлежащему как класс эксплуататоров уничтожению. Пока к власти не пришли более здравомыслящие люди во главе с Хрущёвым, прекратившие огульные репрессии, разрешившие крестьянам иметь паспорта и перемещаться по стране и даже за её пределы. Тем самым окончательно ликвидировав крепостное право в России и давшие больше свобод людям. Но, видимо, не в полном необходимом объёме и слишком поздно! До сегодняшних дней все коренные земледельцы остаются на положении людей второго сорта. В основном это убелённые сединами пенсионеры, доживающие свои дни в умирающих деревнях и сёлах без всякой надежды на лучшую жизнь и достойную старость.
    Как-то 1 мая, наблюдая разношёрстную толпу, двигавшуюся по Красной площади с клоунскими нарядами и лозунгами по типу приведённых выше, всё руководство страны во главе с Горбачёвым под улюлюканье собравшихся тут же покинуло трибуну мавзолея, на которой остались приветствовать демонстрантов только несколько чиновников. Обидно было и в этот раз, что мне, как и в детские годы, не удалось увидеть наших небожителей. Ведь я тогда шёл со всеми демонстрантами и уже впервые за много лет беспрепятственно прошёл на Красную площадь, ибо никаких оцеплений из солдат уже не было. А так как я шёл не в самых первых рядах пришлось довольствоваться только лицезрением Мэра Москвы Гавриила Попова, приветствовавшего демонстрантов рукой с каким-то мальчиком в районе Спасской башни Кремля. Тогда в толпе пронёсся слух, что с нами участвует в шествии и опальный в то время, но от этого только ещё более уважаемый в народе Б.Н. Ельцин.
    На всех этих митингах я видел и слышал с близкого расстояния своих любимых актёров, правозащитников и политических деятелей. Видел выступавшего и набиравшего в то время популярность в стране будущего Президента России Ельцина. Правозащитников Травкина, Валерию Новодворскую, Карягина, Уражцева. Известную телеведущую Бэллу Куркову. Бывшего генерала КГБ Олега Калугина, священника Глеба Якунина, создателя театра на Таганке Юрия Любимова, актрису Марию Шукшину, и многих других известных и неизвестных в стране людей, активно выступавших за демократические преобразования и либерализацию экономики. И все эти демонстрации и митинги проходили под руководством той активной части коммунистов, значительная часть которых не могла уже управлять по-старому, а низы не хотели довольствоваться одними лишь голыми обещаниями. Иногда во время шествия между демонстрантами и милиционерами в кордонах происходили стычки, но конфликтные ситуации быстро разрешались и люди продолжали движение. Не было обоюдного озлобления, ибо все уже устали от пустых магазинных прилавков, роста цен на все товары первой необходимости и пустословия руководителей всех уровней, упражняющихся с высоких трибун в своём красноречии.
    Тогда было очевидно, что народ, доселе безмолвствовавший 70 лет, наконец-то проснулся и дал всем понять, что необходимо считаться с его мнением по всем вопросам жизни и деятельности страны. А не только с мнением элитных доярок, знатных ткачих, хлопкоробов, рекордсменов-сталеваров и других представителей рабочего класса и трудового крестьянства, протиравших штаны и платья в Верховном Совете страны и скопом безропотно голосовавших за любые «эпохальные» для страны указания сверху.
    Но уже много позже я понял, как непредсказуем и противоречив мир в своих благих намерениях. Страсти давно улеглись. Почти не слышно ничего о всех тех демократах, взявших в руки бразды правления страной и так и не изменивших жизнь к лучшему после провала путча ГКЧП в августе 1991 года. После которого вся Россия скукожилась до границ 17 века и, казалось, что вздохнула с облегчением, сбросив обременительный балласт в виде иждивенческих республик. Пришедшие же во власть бывшие партийные функционеры, провозгласившие себя демократами и сторонниками реформ, оказались ни на что не способными, кроме личного обогащения и многословных обещаний. По-другому и не могло быть – ведь по сути ничего не изменилось. Коммунисты, как правили страной, так и продолжили своё разрушительное действо. А весь провинциальный и почти весь столичный люд так и остался высокомерным великодержавником, потому что революции завершаются не штурмами крепостей и дворцов, а сменой понятий приоритетов в сознании людей, изменения их мировоззрения для перехода из мифологического их бытия во времени и пространстве в историческое.
    26 марта 1993 года в Москве открылся внеочередной 9-й Съезд народных депутатов России, на повестке дня которого наравне с другими стоял вопрос об импичменте Президенту Российской Федерации Б.Н. Ельцину. А 28 марта состоялся грандиозный митинг в поддержку Бориса Николаевича и проводимой им политики преобразования в стране. Я тоже примкнул к самому началу шествия людей в районе Триумфальной площади и прошёл со всеми по маршруту: Тверская – Охотный ряд – проезд Серова – площадь Ногина – Китайский проезд – Москворецкий мост. Наконец у Васильевского спуска состоялся митинг. По оценке выступившего на нём Ельцина, у храма Василия Блаженного собралось 100 тысяч человек. А по оценке правозащитника Гдляна – 300 тысяч. Мне же показалось, что народу собралось значительно больше.
    На митинге выступили: вдова академика Сахарова Елена Боннэр, артист театра эстрады Минаев, актриса Федосеева-Шукшина, правозащитник Глеб Якунин, народный артист СССР Олег Басилашвили, Бэлла Куркова, Егор Гайдар, Бурбулис, Шумейко, Черниченко, священники Борис и Иннокентий и другие. Присутствовал, но не выступал Мэр Москвы Гавриил Попов. У подиума собора, откуда произносили свои речи собравшиеся, была организована продажа булочек и кондитерских изделий.
    Инициаторы митинга просили всех собравшихся не расходиться по домам и принять участие в ночной вахте, когда будут подсчитываться голоса в Верховном Совете, чтобы избежать провокаций со стороны немногочисленных собравшихся недалеко демонстрантов в поддержку Хасбулатова.
    Как потом оказалось, большинство депутатов не поддержали главного инициатора волнения спикера В.С. Руслана Хасбулатова, возглавлявшего оппозицию Ельцину.
    А незадолго до этого митинга я получил вдруг повестку явиться в выходной день в военкомат Солнцевского района, где я состоял на учёте как офицер запаса, «для уточнения данных». И каково же было моё удивление, когда всех нас собравшихся в конференц-зале военных пенсионеров района какой-то контр-адмирал в отставке стал агитировать за поддержку Хасбулатова. Тут же поднялся шум в зале. Одни выкрикивали: «Не надо нас агитировать за этого горца, хватит для страны в прошлом и одного грузина». Другие им в ответ: «Дерьмократы, быстро же вы распрощались со своими партийными билетами, забыв чем вы все обязаны им». Принятие резолюции было сорвано, и этот контр-адмирал ушёл с подиума ни с чем, наверное, и сам сожалея в душе, что заварил всю эту кашу. Многие покидали собрание возмущённые обманом со стороны военкоматовских работников.
    Вскоре кончилась поэзия митингов и в сентябре 1993 года начались московские предреволюционные будни.
    21 сентября Президентом России был подписан Указ о прекращении полномочий Съезда народных депутатов и действовавшего Верховного Совета. Выборы в новый орган законодательной власти, - Федеральное Собрание,- были назначены на 11 – 12 декабря. На это у Бориса Николаевича были веские причины: все его решения и решения правительства блокировались Верховным Советом, в стране установилось даже не двоевластие, а безвластие, ибо многие субъекты федерации и автономные республики перестали подчиняться Президенту. Поэтому нужно было срочно что-то предпринять, иначе страна могла скатиться к гражданской войне. И это в стране с большими запасами ядерного оружия!
    Верховный Совет не подчинился новому Указу и часть его депутатов стала усиленно готовиться к вооружённому противостоянию. Новым Президентом России ими был единогласно избран бывший Вице-Президент РФ генерал Александр Руцкой. В самом центре Москвы образовался своего рода Лихтенштейн со своим Президентом и Парламентом, развернувших усиленную агитацию среди москвичей и жителей других регионов в свою поддержку.
    В Москву со всех уголков страны потянулись разного рода авантюристы и искатели приключений на халявные продовольственные пайки, спиртное и автоматы с патронами. Думаю, что если б Борис Николаевич открыл для них свои кремлёвские арсеналы, склады с ящиками водки и коробки с банками тушёнки, все эти джентльмены удачи грудью бы встали на защиту Кремля. Что свидетельствует о том, что российский народ в целом безразличен и инертен в деле участия в политической жизни страны. В противном случае в нашей стране не правили бы Генсеки по 18 и более лет, окружив себя разного рода подхалимами, льстецами, карьеристами, лизоблюдами и прочей шушерой, с которой кашу не сваришь.
    Я почти каждый день навещал этот людской муравейник возле стен Белого дома, и каждый раз видел одни и те же красные знамёна, транспаранты с избитыми лозунгами, а возле них стариков и старушек, соскучившихся по дешёвым ветеранским пайкам, тёплым стульям в почётных президиумах и густым бровям, и усам генеральных секретарей.
    Их можно было понять, ибо другой жизни они никогда не знали и наверняка уже никогда не узнают в этом хаосе взаимного недоверия и агрессии. Когда на их глазах рушился традиционный миропорядок, который толкал людей, в том числе и молодёжь, к поиску простых и окончательных решений. А их в принципе не может быть. История учит, что нельзя приказами, лозунгами и одними добрыми намерениями решать сложные вопросы социальной и национальной политики. Только путём диалога мнений всех и каждого можно добиться полезного для страны объединения.
    Мятежными генералами создавались боевые подразделения и полки, строились баррикады, выковыривались булыжники из мостовой, чтобы в случае чего пустить их в дело против омоновцев вместе с огнестрельным оружием из арсенала Белого дома. Дымили походные кухни, по ночам горели костры, согревавшие вкупе с алкоголем гревшихся возле них мятежников. Милиция В.С. как ни в чём не бывало продолжала выполнять свои обязанности, не пропуская никого из посторонних в главный штаб восставших.
    По всему было видно, что защитники В.С. серьёзно готовились к вооружённой борьбе. Среди молодёжи часто можно было видеть председателя Трудовой партии России Виктора Анпилова, призывавшего всех собравшихся не бояться омоновцев, как он выразился, «скрываюших под устрашающими шлемами и щитами свои трусливые душонки», и что «нужно смело на них нападать и бить их подряд всем, что попадётся под руку».
    Несколько попиков проводили крестные ходы и молебны во здравие восставших. Возле станции метро «Баррикадная» агитаторы Руцкого и Хасбулатова разбрасывали листовки с призывом всем подняться на борьбу за воссоединение СССР (этого, по моему мнению, идеального союза волков и баранов) в его сложившихся за всю историю страны границах. И с просьбой фотографировать номера всех военных машин, подъезжающих к восставшей Пресне, чтобы после «победы над фашизмом» ни один боец, воевавший против защитников Белого дома, не ушёл от возмездия.
    Этих агитаторов гоняла милиция, и всё же им большей частью удавалось разбросать и расклеить свои агитки.
    Несмотря на явную коммунистическую направленность всего этого бунта, новоявленный Президент России Руцкой принимал корреспондентов в своём рабочем кабинете в Белом доме под трёхцветным российским флагом (кстати, этот же триколор веял и на крыше Белого дома), что особенно хорошо было видно во время его беседы с журналистом Невзоровым. Вокруг всего здания – одни кумачовые полотнища, а у него в кабинете – российский флаг, что не соответствовало общему настрою и духу всех его инсургентов. Очевидно, что эта несуразица и явилась основной причиной их поражения.
    Москвичи в массе своей не поддержали Руцкого с Хасбулатовым, свидетельством чему служит грандиозная демонстрация и митинг 27 сентября в поддержку Указа Ельцина о роспуске В.С. Он хоть и был антиконституционным, но вынужденным и направлен был в первую очередь на предотвращение гражданской войны в России. Демонстрация состоялась сразу же после выступления на Красной площади знаменитого музыканта Мстислава Ростроповича. Многолюдное шествие по Тверской улице закончилось выступлением с трибуны возле старого здания Мэрии многих правозащитников и представителей российских областей и краёв. После такой массовой поддержки первого Президента России стало ясно, что дни защитников Белого дома сочтены. Хотя вся провинция страны с руководителями-коммунистами, не желавшая ничего менять в своей работе, поддержала В.С.
    На следующий день, в понедельник, началась осада всей мятежной территории на Пресне. На всех подъездных улицах и переулках к ней были выставлены цепи омоновцев, бойцы которых никого не пропускали в Белый дом. Зато всех, пожелавших оставить его, беспрепятственно выпускали наружу. Почти весь периметр был окольцован несколькими рядами колючей проволоки. К блокаде были привлечены и многочисленные поливальные машины, кольцом окружившие территорию Белого дома.
    Население Москвы разделилось на два лагеря и везде в очередях и стихийно возникавших тусовках только и были слышны споры людей, переходящие иногда в драки.
    На Садовом кольце в районе Крымского моста толпа анпиловцев разгромила оцепление милиции, пытаясь тем самым спровоцировать беспорядки в столице.
    Возле Смоленского гастронома была сооружена баррикада. Но провокация не удалась, и наступило 3 октября, день наивысшего по накалу страстей противостояния коммунистов Руцкого и силовиков Ельцина. День был воскресным, и сначала ничто не предвещало драмы, развернувшейся к вечеру на улицах и площадях столицы.
    Я с женой смотрел французский фильм «Смертельный рейс». Где-то в 10 вечера показ картины прервался, и диктор Сорокина чуть взволнованным голосом сообщила, что только что к ним в Останкино поступило сообщение о прорыве боевиками блокады Белого дома и о завязавшейся перестрелке возле здания новой Мэрии на Пресне.
    Ещё через некоторое время пришло новое сообщение о захвате боевиками под руководством мятежных генералов Ачалова и Макашова первых двух этажей Мэрии и о блокировании омоновцев в верхних этажах здания. А также о развернувшемся сражении с широкомасштабным применением огнестрельного оружия на подступах к телецентру «Останкино».
    Мы с Верой немного поволновались, но всё же продолжили просмотр кинофильма. Вдруг показ опять прервался, и на экране появилась заставка со словами «Важное сообщение». Вскоре на экране опять появилась Сорокина с сообщением, что передачи 1-го канала прекращаются, т.к. телецентр интенсивно обстреливается, и на первом этаже от разрыва снаряда возник пожар.
    Вскоре на экране РТР появился Егор Гайдар уже из телестудии на Шаболовке с призывом к москвичам защитить Кремль и Мэрию на Тверской,13 от возможного нападения боевиков, «ибо силы МВД деморализованы, армейские части на помощь не подходят, иметь же дело приходится с бандитами и погромщиками».
    Я тут же засобирался в дорогу. Вера ни в какую не захотела меня отпускать, вцепившись в меня своими довольно сильными крестьянскими руками. Пришлось применить и мне силу, выйти на улице и пешком по Лукинской топать до станции Переделкино. Около 11 вечера я сел в электричку, и минут через 40 был уже возле здания Моссовета - Мэрии, где собралось тысяч 5 народа. Выступал Тельман Гдлян, который призывал всех собравшихся организовать вокруг Кремля и Мэрии живое кольцо.
    Я подошёл к какому-то мужчине с повязкой и с мегафоном в руке. Представился офицером запаса и попросил его зачислить меня в одну из формируемых дружин в качестве кого угодно. Мужчина с мегафоном поздоровался со мной за руку, ответив, что тоже является офицером запаса, и показал на строй стоящих неподалёку людей возле памятника Юрию Долгорукому. Я без всяких церемоний занял место в строю и вскоре, оглянувшись по сторонам, заметил, что рядом со мной стоит одна молодёжь от 20 до 30 лет. Мне даже показалось, что я здесь лишний, но поздно уже было отступать и тем самым показывать свою нерешительность. Как и я, все они стояли без каких-либо рюкзаков или сумок, рассчитывая очевидно на быстрое окончание всей этой заварушки.
    Нашей группе в 20 человек присвоили наименование 4-го отделения 4-й роты, хотя слово «взвод» ей бы подошло больше. Перед строем стоял, слегка покачиваясь, подвыпивший командир роты, неожиданно спросивший, есть ли в строю офицеры? Вместе со мной из строя вышли несколько человек. Оказалось, что ему нужны были бывшие десантники и подрывники. Для каких целей – не объяснил. Я, хоть и проходил в армии военно-инженерную подготовку и подрывное дело, промолчал – не хватало мне ещё в 49 лет что-то взрывать или убивать.
    Через какое-то время нас строем повели на место, где мы должны были организовать пункт по охране Мэрии. Пункт этот оказался как раз возле нового здания Художественного театра на Тверском бульваре, в одном из близлежащих переулков с двумя арками, где уже стояли две машины «скорой помощи».
    По прибытии на место мы сразу же получили задачу от командира нашего отделения Дякина соорудить баррикаду во дворе с задачей не пропускать никого в сторону Мэрии. За исключением жильцов прилегающих домов по предъявлении ими паспортов с пропиской. Хотя всем было ясно, что ни у кого из них, конечно же, с собой не будет этих паспортов, да ещё и ночью.
    Довольно быстро из подручного материала, - досок, железных решёток, старых радиаторов, выброшенных на свалку, и другого хлама, - мы соорудили что-то лишь отдалённо напоминающее по кинофильмам о революции 1905 года две баррикады высотой от силы в один метр. Разожгли костёр и стали ждать припозднившихся прохожих, не заставивших себя долго ждать на нашем участке, и пропускаемых нами под их честное слово, что они здесь живут.
    Вскоре из ближайшего дома выскочила женщина лет 30 в одном халате на голом теле и тапочках на босу ногу и стала всех нас ругать, покрывая матом, что мы не даём ей и её ребёнку спать, что она в гробу видела нашу демократию, которая довела всю страну до разрухи и нищеты. В конце своей тирады она потребовала немедленно убрать одну доску нашей баррикады, которая угрожающе надвинулась в окно её квартиры. Ребята оказались на высоте. Без всяких грубых слов и признаков недовольства они тут же убрали доску, заваленную тяжёлыми батареями и, как могли, успокоили женщину.
    У костра за разговорами потекли долгие ночные часы ожидания развязки напряжённой ситуации в городе. Рядом с нами стояли две машины «скорой помощи» и в одной из них имелся приёмник, по которому всё время сообщалось о количестве убитых возле Останкинской телебашни, у новой Мэрии и здания редакции газеты «Московская правда» на Беговой. И ничего о предпринимаемых шагах правительства по подавлению мятежа.
    Через какое-то время я с двумя ребятами пошёл в разведку к агентству «ИТАР-ТАСС», т.к. по радио сообщили, что вход в это агентство охраняют уже солдаты мятежного Верховного Совета. У здания ТАСС мы действительно увидели двух солдат с автоматами, в бронежилетах и в касках. Но глупо было бы спрашивать у них, чьи они и кто их сюда поставил. Не исключено, что они и сами этого не знали.
    Во всём ощущалась неопределённость и растерянность властей, что особенно ощущалось по радиопередачам.
    Так и не узнав ничего нового, мы возвратились к костру, сообщив своим товарищам, что на улицах полно молодёжи, ожидающей, как и мы, развития событий. А кто охраняет вход в агентство – неизвестно.
    За разговорами у костра меня, как никогда и нигде раньше, потянуло на философию в связке с событиями в Москве, в которые я оказался вовлечённым по собственной воле. Захотелось соотнести себя с вечностью, космосом и суетой жизни. Попутно удивляясь превратностям судьбы, перевоплотившей меня в одночасье из завоевателя в Чехословакии в 1968-72 годах и в Афганистане в 1986-ом, функционера в прошлом двух мощнейших оккупационных советских военных группировок в виде Центральной группы войск и 40-й армии, в защитника демократии. И вот я опять в водовороте политических и военных страстей, как и много лет назад, сижу опять у первобытного костра, но уже у себя на родине, и какая меня здесь в Москве ожидает судьба завтра - неизвестно. Уж очень не хотелось оставаться безучастным в это новое смутное и тяжёлое для всех россиян время. Хотелось, как никогда раньше, жить и увидеть своими глазами ближайшее будущее родной страны.
    Ребята, узнав от меня, что я подполковник и в прошлом командир артиллерийского дивизиона, как мне показалось, немного насторожились, замолчав на какое-то время. Но беседа вскоре снова продолжилась с прежней непринуждённостью, и мне даже посчастливилось услышать несколько интересных анекдотов.
    По радио говорили одно и то же, что невольно порождало сомнения в душе по поводу предстоящего конечного результата продолжавшегося противостояния. Чувствовалось во всём, что власти растеряны и не знают, что предпринять.
    С улицы доносились звуки выстрелов, но, как я уже убедился в разведке, вся эта трескотня являлась результатом баловства накачавшихся пивом мальчишек, толпами бродивших по улицам и взрывавших разного рода самодельные хлопушки и просто капсюли из желания поозорничать и, очевидно, накалить ещё больше обстановку в городе.
    Размышлял, наверное, вместе со всеми, как поведу себя, если вдруг на наши баррикады пожалуют вооружённые боевики. Ведь кроме камней и палок у нас не было никакого оружия. И чем их встречать не приходило в голову. А прецедент уже был. Сразу же после того, как мы построили свою баррикаду, к нам на пост пожаловала довольно внушительная группа молодых людей с довольно увесистыми дубинками в руках, спросившая, за кого все мы здесь собрались воевать и, узнав, что за Ельцина, заулыбались, пожелали нам удачи и ушли. А если б пришли молодые ребята, поддерживавшие коммунистов Руцкого? Ещё Зигмунд Фрейд говорил: «В толпе даже умный человек глупеет». Тем более, когда через несколько дней после всех этих событий стало известно, что на Пушкинской площади проходил в это время сбор боевиков для похода на Кремль.
    И в это же время были обстреляны солдатики, охранявшие вход в здание агентства «ИТАР-ТАСС» из проезжавшей мимо машины, и один из них был убит. Но все мы при постоянных разрывах петард и капсюлей не могли услышать выстрелы с расстояния где-то в 150 метров. Если б услышали, привлекли бы одну из машин «скорой помощи».
    Костёр не мог всех согреть, и мы жались друг к другу, пытаясь таким способом не замёрзнуть окончательно.
    Около 7 утра над Белым домом, от нас по прямой примерно в 2-х километрах, зависли 3 вертолёта, которые, как потом я где-то читал, выявляли снайперов на крышах домов. Вскоре затрещали автоматы, заохали пушки. Под выстрелы которых меня опять потянуло на размышления и вопросы, главным из которых был: что плохого мне, командиру в запасе, сделала советская власть, если я вот так сижу здесь в стане её врагов и спокойно ожидаю окончания расстрела последних защитников островка какого-никакого, но всё же социализма. Воспитавшего меня, давшего бесплатно образование и одарившего подполковничьими погонами с солидной по меркам сегодняшнего времени военной пенсией и московской квартирой. Несмотря на мою природную лень, рождение дочери от чешки, что расценивалось в советское время как предательство Родины, огрехи на службе и выговоры за пьянки. Когда почти вся провинция поддерживает коммунистов. Да и покойный батя мой, член КПСС с 1918 года, вряд ли одобрил бы мой поступок.
    Да, я был почти 27 лет рабом в армии, которого шпыняли и гоняли все, кому не лень, но ведь благодаря этой неволе могу теперь, как самый последний лентяй, целыми днями лежать на диване и плевать в потолок.
    На ум приходили разные оправдания. Вкратце все они сводились к одному аргументу: «я не равнодушен к судьбе России, поэтому пришёл сюда защищать законную власть».
    Из Мэрии нам принесли бутерброды и ещё несколько бутылок «фанты». Все машины «скорой помощи» через какое-то время уехали.
    Возникла проблема с туалетом, ибо поднявшееся солнце осветило углы небольшого дворика, и оправляться на виду у всех жильцов близлежащих домов было неудобно. Поэтому все мы по очереди на метро с пересадками отправлялись в ближайший туалет – в Александровский сад возле Кремля.
    На Тверской появилось много народа с плакатами и российскими флагами в поддержку Б.Н. Ельцина.
    С рассветом жители домов стали приносить нам еду. Появился откуда-то спирт и газетчики с записными книжками. Вышла из своего полуподвала на работу и вчерашняя наша знакомая, покрывавшая нас вчера площадной бранью за нашу сооружённую баррикаду и беспокойную ночь. Только теперь её было не узнать. Вся нарядная, накрашенная, она улыбалась, шутила и даже кокетничала с ребятами.
    На утренней поверке оказалось, что ночью 6 человек нашего отделения покинули пост. Но мы нисколько не были в обиде, ибо все пребывали уже в состоянии лёгкого опьянения от спирта и от радости несомненной победы над мятежниками.
    Приехал какой-то высокий чиновник из Мэрии Олег Иванович, по фамилии то ли Белоусов, то ли Беляков, проверивший нашу боеготовность и сообщивший, что расслабляться пока рано, нападение на Мэрию можно ожидать в любую минуту. Поэтому посты живого кольца будут существовать до особого распоряжения. Хотя народ на Красной площади, как нам стало известно, дежуривший всю ночь, уже разошёлся по домам.
    Вскоре после посещения чиновника из Мэрии вдруг разнёсся слух, что в нашу сторону движется большая группа вооружённых боевиков, и нам поступил приказ соединиться с людьми соседней баррикады, вооружившись прутьями и булыжниками. Что и было незамедлительно исполнено. У ребят соседней баррикады оказались даже бутылки с горючей жидкостью, которые тут же были приведены в готовность №1. Прождав нападение в таком взведённом состоянии минут 15, все стали расходиться по своим местам. Но как осуществлялась связь из Мэрии с нашими постами? Ведь никаких средств связи на баррикадах я не видел. Или плохо смотрел?
    Около 3 часов дня я решил, не отпрашиваясь ни у кого, съездить домой помыться. И, захватив фотоаппарат (с собой я его боялся брать, ибо люди в той неясной обстановке могли неправильно истолковать моё фотографирование) с несколькими бутылками водки из своих запасов, сначала посетить набережную Тараса Шевченко, чтобы запечатлеть на фотоплёнку столь уникальный исторический момент – разгром и пожар Белого дома. А уже после этого вернуться к ребятам не с пустыми руками, чтобы отпраздновать победу, надеясь, что пост у театра будет существовать до позднего вечера.
    Вера обрадовалась моему возвращению, тут же накрыла стол. Она, бедная, всю ночь не спала, слушая информацию о перестрелках на улицах Москвы по радио и ТВ, переживая за меня.
    Я тут же принял душ, попил чая, отказавшись от завтрака, ибо не был голоден, и засобирался в обратную дорогу. Вера опять попыталась не пустить меня, но не так уже рьяно, как ещё недавно перед моим уходом.
    С Киевского вокзала я сразу же направился к набережной и увидел по дороге к ней множество военных машин и солдат с оружием. А на набережной Тараса Шевченко большую толпу людей, танки, обстреливавшие несколько часов назад Белый дом и солдат.
    Люди залезали на эти танки и смотрели на горящее здание Верховного Совета и их защитников, стоящих уже покорно в качестве пленников на лестнице в оцеплении омоновцев и спецназовцев. Вспомнились тут же строки, переиначенные из известного со школьной скамьи стихотворения про Октябрьскую революцию:

    Бежит ОМОН, бежит спецназ,
    Стреляют на ходу.
    Ах, как же не хватало вас
    В семнадцатом году!

    Трещали автоматные очереди, но, судя по тому, что подразделения и толпы зевак на набережной не обстреливались, всё ещё остававшимися в здании боевиками, можно было заключить, что это спецназовцы внутри здания проводили зачистки комнат. Или просто кто-то праздновал победу, стреляя в воздух. Ведь всего лишь одной автоматной очереди по стоящим на набережной противоположного берега Москвы-реки толпе было достаточно, чтобы кого-то задеть пулями. Потому что убойное действие пуль из автомата АК-74 или АКМ (где-то соответственно 1350 - 1500 метров) раза в два превышало расстояние от одного берега реки Москвы до другого в том районе.
    Погода стояла солнечная и время, хоть и приближалось к 6 вечера, но было довольно тепло и светло для фото и киносъёмок, чем не преминули воспользоваться иностранцы, стоявшие вместе со всеми на набережной. Вместе с толпой стояли и машины с радиостанциями.
    Весь верх Белого дома был чёрным от копоти, а из окон верхних этажей развевались языки пламени.
    Многие омоновцы были в масках. Видел, как двое из них, заломив руки за спину, вели кого-то по Калининскому мосту в сторону Белого дома.
    Израсходовав несколько фотоплёнок, я отправился к ребятам на баррикады в надежде застать их ещё на месте. Ведь за проведённую ночь у костра я с ними подружился, и хотелось продолжить нашу встречу.
    На Тверской по-прежнему было многолюдно. Звучала музыка. Народ ликовал по поводу одержанной победы. День уже клонился к вечеру и, придя во двор, я уже никого не застал у баррикад, сиротливо выглядевших уже как кучи хлама. Дымил погасший костёр и возле него я увидел дворника с метлой в руках и с равнодушным лицом убиравшего за нами мусор.
    Вскоре я был уже дома к радости жены и сына.
    Сразу же пришлось звонить своему шефу Долину домой и объясняться с ним по поводу моего прогула. Надо было придумать какую-нибудь другую причину своего невыхода на работу. А я возьми, да и ляпни, что участвовал в «живом кольце» в центре города. Из-за этого директор завода (я в то время работал инженером на заводе «Полимерпласт» на Волгоградском проспекте в отделе капитального строительства), видимо, симпатизировавший коммунистам, при каждом удобном случае подтрунивал меня.
    5 октября, т.е. на следующий день после всех этих эпохальных событий, по заданию своего шефа на работе Долина я ездил на одно предприятие в Останкино. Возле телецентра и телебашни с её иглой, о которой кто-то хорошо сказал, что «если её убрать, то люди начнут думать», увидел множество БТР-ов, солдат, военные машины, разрушенные ограждения и рекламные щиты, несколько сожжённых машин, разбитые окна телецентра.
    Сделал несколько фотоснимков солдат на БТРе, рискуя, получить от них пулю в лоб. Потому что всего лишь несколько часов до моего фотографирования, как я потом узнал, кто-то из них убил по ошибке из автомата то ли фотографа, то ли дворника, показавшегося им боевиком. И это когда уже давно прекратилось сражение возле телецентра!
    Возле главного входа предприятия, в котором я должен был уладить служебные дела, увидел метущегося в панике директора, на несколько минут оставившего без присмотра свою «Волгу» (ГАЗ-24) и машину угнали. От работников узнал, что несколько пуль во время боёв долетели до окон и их здания.
    Уладив все дела, я отправился опять к Белому дому. Станция метро «Баррикадная» уже работала (4-го она была закрыта). У самого здания Верховного Совета через каждые 5 метров стояли военная техника, поливальные машины со спущенными колёсами, много сожжённых машин. Территория была вся окутана клубами дыма, то ли всё ещё от вчерашнего пожара, то ли от сжигаемого мусора. Кое-где лежали уже цветы в память о погибших. Близко к самому зданию омоновцы никого не подпускали. Не было уже красных флагов, транспарантов, портретов Ленина и Маркса и возле них старичков и старушек, никак не желавших расставаться со своей комсомольской и партийной молодостью, а с ней и мечтой о светлом будущем.
    Народу возле оцепления стояло предостаточно. Люди подручными средствами или просто булыжниками как молотками расплющивали и отрезали себе на память куски колючей проволоки – тернового венца защитников первого Парламента России. Когда неизвестно, на чью сторону в будущем станет история. Какие-то иностранные корреспонденты с микрофонами в руках тут же спрашивали: «Зачем вы это делаете?». Спросили и меня на ломанном русском языке, на что я ответил: «На память о четвёртой революции в России». Валялись стреляные гильзы, которые люди рассовывали по карманам. Встречались и боевые автоматные патроны.
    Позже я узнал, что никто из депутатов Верховного Совета в этой мясорубке не пострадал. А вот рядовых защитников дома полегло немало. Речь шла о сотнях погибших, хотя вряд ли кто может и сегодня назвать приблизительное их число, а также количество раненных и контуженных.
    Из всех защитников Белого дома наиболее последовательными и даже фанатичными в своём рвении во имя коммунистических и других идеалов оказались приднестровцы, баркашовцы и анпиловцы. Они организованно оборонялись под руководством генералов Руцкого, Макашова и Очалова, и организованно отступили из Белого дома по подземным коммуникациям.
    У стен всё ещё дымившегося здания гадал: каким теперь будет Парламент? Ибо ушедший в историю Верховный Совет был, как многие стали утверждать, «реликтовым порождением коммунистического зла с его уничижительным отношением к людям». То, что новая говорильня, «рождающая истину» необходима не вызывало никаких сомнений. Ведь парламентаризм в средневековой Европе зародился на основе независимых судов, решавших спорные вопросы между феодалами-землевладельцами и придворными аристократами. Зародился уже с возникновением класса буржуазии в противовес авторитаризму и монархии, доказав на протяжении многих столетий свою эффективность как гаранта стабильности и развития. Любая страна без наделённого полномочиями дублёра – всё равно, что машина с одним мотором. Сломался – всё движение вперёд останавливается.
    Ясно было, что теперь высший представительный и законодательный орган страны будет другим, без знатных стахановцев и ударников сельского труда, ничего не понимающих ни в бизнесе, ни в юриспруденции, ни в банковском деле. И хоть он возникнет, по сути, на пустом месте, очень хочется верить, что со временем он станет независимым, профессиональным и состоящим из людей обеспеченных, а посему не подверженных коррупции, заинтересованных в честном предпринимательстве и понимающих, как его организовать в масштабе всей страны. А не из горлопанов и демагогов, использующих трибуну для пиара, продвижения по службе и достижения своих честолюбивых и корыстных целей.
    И в заключение. На мой взгляд, кровавые события начала 90-х годов в Москве произошли, в основном, не из-за размежевания людей по национальным и религиозным признакам (в Швейцарии люди говорят на трёх языках, привержены к разным религиозным конфессиям, но и не думают выступать друг против друга и делить страну). А из-за противоречий между теми, кто хочет жить на основе проверенных временем общеевропейских ценностей: с независимым парламентом и судом, свободными СМИ, частной собственностью на средства производства, свободными всенародными выборами и т.д. А к ним с большой натяжкой (лиха беда начало) отношу Ельцина и его окружение, себя, своих товарищей по баррикадам возле Мэрии. И их противниками, кто пытается вернуть страну в СССР, к мракобесию, новому культу личности, социальной уравниловке и феодальному, приказному управлению хозяйством, чем ставится под удар всё развитие проекта под названием «Россия».
    Последних, к сожалению, в стране подавляющее большинство. И, пока в людях не будет трезвого отношения к судьбе России в целом и всех её составляющих, пока не возьмут верх специалисты по компромиссам и переговорам между противоборствующими сторонами, не видать нам стабильности и порядка в России, где всегда нужно было жить долго, чтобы дождаться хоть каких-нибудь изменений. А если эти изменения вдруг происходили, как в феврале, октябре 1917 года и в августе 1991-го, в стране наступала эйфория вседозволенности, заканчивавшаяся большой, или малой кровью. Жизнь так устроена, что, либо ты умираешь в иллюзиях, либо иллюзии умирают в тебе. В конце концов, как хорошо сказал артист Алексей Серебряков: «Уж лучше искусственные улыбки Запада, чем искренняя злоба российского хама!». А пока подавляющее большинство россиян не хотят расставаться с призраком коммунизма и это нормально. Было бы гораздо хуже, если б все, как по команде, меняли свои взгляды. А это значит, что предстоит долгая дискуссионная работа по выработке общего вектора развития уже с учётом первых ростков демократии и свободного предпринимательства. Только бы не влез в этот процесс какой-нибудь диктатор, для которого все мы опять станем невидимыми и неслышимыми одноклеточными.
    Поэтому будем с оптимизмом смотреть вперёд и надеяться, что теперь страна пойдёт другим путём, ибо на «марксистские диалектические законы развития общества» нет уже никакой надежды. Ведь до западной цивилизации с её высоким жизненным уровнем нашей стране с её феодально-базарными отношениями ещё ой как далеко! К тому же у нас нет опыта по переходу от социализма к капитализму, несмотря на большое количество философской литературы, научных трудов, институтов по изучению капитализма и социализма и т.д. Оказалось, что гораздо легче построить социализм из капитализма, забрав всё у всех и поделив между всеми поровну, а не создавая материальные ценности в соответствии со способностями и усидчивостью каждого. При котором, чем больше человек зарабатывает на основе Закона, частной собственности на средства производства и благодаря своему трудолюбию, таланту или простому умению, тем больше платит налогов на содержание армии, милиции и всех других дотационных и социальных структур.
    А события 3 – 4 октября 1993 года в Москве показали, что, как и в октябре 1917 года, голубая мечта людей о благополучной и сытой жизни в будущем наконец-то опять пересилила прозу серых безрадостных будней. А разве можно людей лишать грёз – пока что единственной реальности в этом мире? Пока они существуют, будет и меняться жизнь в наше непростое время. А всё, что ни делается, всё к лучшему.

    10.02. 1994 г

Метки этой темы

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •