Страница 1 из 3 1 2 3 ПоследняяПоследняя
Показано с 1 по 10 из 23

Тема: Миличевич Юлия Иосифовна

Комбинированный просмотр

Предыдущее сообщение Предыдущее сообщение   Следующее сообщение Следующее сообщение
  1. #1
    Senior Member
    Регистрация
    22.09.2008
    Адрес
    Москва
    Сообщений
    3,325

    По умолчанию Миличевич Юлия Иосифовна

    Миличевич Юлия Иосифовна



    Миличевич Юлия Иосифовна родилась в 1933 году. Окончила факультет авиадвигателей МАИ им. С. Орджоникидзе в 1957 г. Защитила диссертацию на звание кандидата технических наук, доцент МАИ, 44 года преподавала в родном институте. Имеет научные и методические публикации, монографию, член Международного Союза Славянских журналистов.

    Публиковала статьи в газетах и журналах России, занималась литературным и научным редактированием книг и статей мужа Миличевича Предрага Чедомировича, была научным редактором его последней книги «От сохи до сверхзвуковых и космических полетов», занимается переводами технической, публицистической и художественной литературы с сербско-хорватского на русский язык. Активный участник семинаров и конференций, посвященных защите интересов Югославии и Сербии. Член редколлегии журнала «Компас – полярная звезда».
    Изображения Изображения            
    Вложения Вложения
    Последний раз редактировалось Cliver F; 15.04.2009 в 00:32.

  2. #2
    Senior Member
    Регистрация
    22.09.2008
    Адрес
    Москва
    Сообщений
    3,325

    По умолчанию Приглашение в Кремль Радмилы Тонкович

    Приглашение в Кремль

    В день космонавтики 12 апреля 2009 года член нашего Союза славянских журналистов профессор Радмила Тонкович была приглашена на празднование в Кремль в Президентский Кремлевский полк в качестве почетного гостя. На праздновании присутствовали 650 питомцев этого полка. Радмила Тонкович, писатель, журналист, пилот была представлена присутствующим как горячий сторонник сербско-русской дружбы с очень большим стажем, со времени, когда она являлась студенткой филологического факультета МГУ им. Ломоносова и до наших дней.

    В своих книгах , статьях, выступлениях в журналах, газетах, интернете на телевидении Белграда профессор Радмила Тонкович рассказывает о прекрасных боевых традициях совместной борьбы советского и югославского народа с немецким фашизмом , о солидарности с народом Югославии народа России в защите независимости страны во время агрессии США-НАТО на Югославию, о продолжении этих традиций в наше время.

    Комендант Кремля за заслуги профессора Тонкович в деле укрепления нашей дружбы наградил ее почетной грамотой и вручил на память о посещении Кремля ценные подарки. После окончания торжественной части были продемонстрированы кинофильмы, посвященные первому космонавту мира Юрию Алексеевичу Гагарину и героической эпопее спасения челюскинцев. Летчики, участвовавшие в спасении полярников с корабля «Челюскин» в 1934 году, получили высшую награду государства – звания Героев Советского Союза.

    Это звание было учреждено 16 апреля 1934 года, что было торжественно отмечено на этом вечере. Первыми Героями Советского Союза были спасатели челюскинцев, летчики – полярники Ляпидевский А.В., Водопьянов М.В., Доронин И.В., Каманин Н.П., Молоков В.С., Слепнев М.Т., Леваневский С.А. Затем на высоком уровне прошел праздничный концерт и торжественные ужин. Гостья этого торжества Радмила Тонкович, была окружена теплом и уважением русских людей. По словам профессора Тонкович, впечатления от этой встречи в Кремле останутся в ее душе навсегда.

    14.04.2009
    Ю.И.Миличевич. чл. Союза славянских журналистов.

  3. #3
    Senior Member
    Регистрация
    22.09.2008
    Адрес
    Москва
    Сообщений
    3,325

    По умолчанию Радмила Тонкович – почетный член Российского Клуба женщин-пилотов «Авиатрисса»

    Радмила Тонкович – почетный член Российского Клуба женщин-пилотов «Авиатрисса»

    Член Международного Союза Славянских журналистов, профессор Радмила Тонкович провозглашена почетным членом Российского Клуба женщин-авиаторов «Авиатрисса». Этот клуб объединяет более 400 женщин – военных, гражданских и спортивных пилотов, летчиков-испытателей, космонавтов, авиамехаников, инженеров, любителей авиации, страстных поклонников полетов из России, Белоруссии, Украины, Литвы, Латвии, Эстонии, Азербайджана, Израиля, а теперь и из Сербии.

    По предложению Председателя Клуба пилотов Халиды Макагоновой, многократной абсолютной чемпионки мира по высшему пилотажу, Совет Клуба единогласно принял в свои ряды сербскую летчицу Радмилу Тонкович на традиционной юбилейной встрече, которая ежегодно собирает российских ветеранов, в том числе женщин-пилотов, в сквере у Большого театра.

    Встреча всегда проходит 1 мая в Международный день солидарности людей труда. На этой встрече была подчеркнута большая роль Радмилы Тонкович в пропаганде русской и мировой авиации, благодаря ее значительному труду писательницы и журналистки в области воздухоплавания. Она является автором более 500 статей об авиации, редактором 3 известных авиационных журналов, автором 2-х книг об авиации, которые уже вызвали большой интерес у многочисленных читателей разных стран мира. В своей последней книге «Небесные героини мира» Радмила Тонкович посвятила российским женщинам-авиаторам всех эпох большой объем печатных страниц и иллюстраций, описала жизнь и подвиги 313 женщин-пилотов России. Особое место в книге уделено Российскому Клубу «Авиатрисса», членами которого являются прекрасные, смелые, очаровательные женщины-авиаторы мирового класса и известности, с которыми Радмила Тонкович познакомилась и подружилась в течение многих месяцев в сказочном шумном мегаполисе, столице России – Москве, принявшей ее радушно, тепло, сердечно, как родную сестру, тем более, что она отдавала много сил укреплению сербско-русской дружбы еще со студенческих времен (она была студенткой МГУ) и до наших дней. Ее прекрасная книга «Жизнь – высокий полет» уже переведена на многие языки, в том числе и на русский, и только ждет спонсора, который помог бы ее издать в России. Точно так же будет переведена на русский язык и новая книга Радмилы Тонкович, фактически энциклопедия женщин-авиаторов мира «Небесные героини мира», и мы, члены МССЖ, призываем всех, кто любит авиацию, кто стремится в небо в буквальном и переносном смысле, поддержать Радмилу Тонкович и помочь издать эту новую книгу в России.

    Ю.И.Миличевич, переводчик книг и статей Радмилы Тонкович,
    Е.П. Миличевич, редактор книг и статей Радмилы Тонкович, члены МССЖ.

  4. #4
    Senior Member
    Регистрация
    22.09.2008
    Адрес
    Москва
    Сообщений
    3,325

    По умолчанию ПОДВИГ КЛИВЕРА

    ПОДВИГ КЛИВЕРА
    (Фрагмент)

    /Советскаја Россија број 38, 14/04/2009, А. Владимиров/


    Владимир Сухомлин би 13 априла 2009. године напунио 30 година да је проживио до данас. Интернет-новинар Владимир Владимировић Сухомлин (име на Интернету – Кливер) је завршио Факултет математике и кибернетике на Московском Државном Универзитету „Ломоносов“ (МГУ). Он је био аутор познатих патриотских пројеката на Интернету, који су бранили руске и српске интереси - SERBIA.RU, CHECHNJA.RU, VIF 2.RU (Vojno Informacijski forum) и других. Млади новинар је 4 јануара 2003.године био киднапован, претучен од стране изнајмлених милиционара - бандита, док није умро у адским мукама. Ставивши му лисице на руке милиционари Гончаров, Воротников и стражар Мелихов су га тукли ногама и палицом за бејзбол са таквим дивљаштвом, како би само фашистички изроди и чудовишта тукли и уништавали омладинце - родољубе за време Великог Отаџбинског рата 1941-1945.године. На Другом државном ТВ каналу група Е.Ревенко и А.Минакова су припремили емисију о Владимиру и о том злочину. Али, та емисија је била забрањена, да јавност не би сазнала истину о том чудовишном преступку. Након тога је основни задатак судских органа био, да сакрију главног кривца овог злочина, његовог организатора и наручиоца, а не да разоткрију чињенице убиства новинара и да казни криминалце. Онда су захваљујући напору органа руског кривичног права у затвор доспели само убице, најамни извршиоци злочина, који су осуђени на доста слабу казну. А онај, ко је организовао и нарућио то убиство врло талентованог младог новинара-патриоте, тај је био веома добро и сигурно сакривен од стране државног система и владе.
    У вези са 30-годишњицом од рођења Владимира Сухомлина и у знак туге и сећања на овог дивног младића ми хоћемо читаоцима да исприћамо све о његовим главним јавним пројектама. Владимир је био изузетан и свестран младић. Њега су интересовале информационе технологије, информациони ратови, војна историја, техника, политика, аутомобили – олдтајмери, војне песме, савремена музика и многе друге ствари. Он је био висококвалификовани стручњак – архитекта и уредник програмних система, био је прави професионалац у WEB-технологијама и интернет СМИ. Као научни сарадник у лабораторији МГУ „Ломоносов“ водио је истраживачке програме и разрађивао методе и технологије за подршку инфармационих операција (Информационих ратова). Владимир је држао предавања, припремао и држао оригинални курс у Вишој компјутерској школи МГУ „Ломоносов“: „WEB-технологија и управљање Интернет-контентом“. Заједно са оцем Владимиром Александровићем Сухомлиним, професором На МГУ „Ломоносов“, маштао о оснивању националног виртуалног Интернет-универзитета за информационе технологије. Ипак најомиленији Владимиров посао је био „Интернет- новинарство“. Овде се Владимир показао не само као врхунски мајстор овог новог посла него и човек са високом грађанском одговорношћу и истакнут родољуб своје отађбине и словенског братства.
    SERBIA.RU – недоступна за непријатеље електронска СРБИЈА. Одмах након почетка ратних догађаја у Југославији, 19-годишњи студент је одлучио да остави учење на факултету и да отпутује у Југославију како би са оружјем у рукама бранио независност братског народа. Агресија САД и НАТО на ову суверену државу му не даје мира. Отац је једва смогао снаге да убеди младића да са његовом професијом у области мрежних технологија он може да буде много кориснији у одбрани српског народа, користећи своје савршено познавање компјутерских и информационих технологија. Владимир доста брзо организује Интернет-портал SERBIA.RU, који је одмах постао поприште бескомпромисне борбе против пронатовске антисрпске пропаганде. На његовом серверу је Владимир припремо „огледало“ југословенских информационих агенција као ТАНЈУГ, а такође хостинг сајтова неких страних новинара који је он направио недостижним за специјалне службе непријатеља. Када су за време НАТО бомбардовања били разрушени неки српски енергетски системи и компјутери, корисници целог света су имали потребне информације на Владимировом серверу, који се налазио у Москви. Тако се сервер студента из Москве претворио у Међународни информациони центар за борбу против НАТО-агресије. Док је Владимир радио портал SERBIA.RU , портал су посетили милиони људи. Излазни (међународни) трафик (проток) тог портала је био огроман и Владимир је једва могао да га плаћа. Овај компликовани систем је захтевао огромне трошкове за савремену опрему, за велики трафик. Новац за модернизацију свог система и за трафик Кливер је зарађивао сам својим трудом – разрађивао програме, сајтове и т.д. Србија је јако настрадала под НАТО бомбама и ракетама, али компјутерска SERBIA.RU остала недостижна и нетакнута. Она је „пала“ само 2003. године због бандита који су свирепо убили њеног творца Кливера, али је остала да живи у успоменама и раду оца Владимира, супруге Але и свих пројатеља. Форум VIF 2.RU има страницу сећања на Владимира на коју је са пуно захвалности њему обраћују Срби и други страни грађани за његову истину, праведност и част у његовим публикацијама као и за помоћ братском народу у борби са агресором. ( Име Владимира Сихомлина - Кливера мора да буде уписано у почасни списак српских и руских хероја, који су бранили своју отаџбину и мора да буде одликовано највећим одликовањем српског и руског народа. - Примедба преводиоца.)

    Превод Проф.Јулија Милићевић, Др.Катарина Милићевић.
    Уредник Проф. Радмила Тонковић

  5. #5
    Senior Member
    Регистрация
    22.09.2008
    Адрес
    Москва
    Сообщений
    3,325

    По умолчанию Памяти Бранко Чопича – антифашиста, прославленного сербского писателя и поэта

    Бранко Чопич – антифашист, прославленный сербский писатель и поэт

    Рассказ известного сербского писателя Бранко Чопича в переводе Предрага Миличевича с его комментариями и с биографией Б. Чопича, составленной Юли Миличевич.

    В связи с 65-летием Великой Победы над фашизмом этот перевод рассказа посвящается светлой памяти Бранко Чопича, всемирно известного югославского поэта и писателя, храброго борца – антифашиста, сражавшегося против немецких оккупантов в партизанских соединениях с 1941 по 1944 год.


    1962г.
    Бранко Чопич

    ЗАЩИТНИК
    (Украденная победа)

    Сельским трактом мимо дома Стевана Батича, бывшего партизана, вот уже три-четыре дня течет пестрый поток людей, поднимающихся на просторную возвышенность, туда , где находится партизанское кладбище. Проезжают и грузовики со стройматериалом. Там, наверху, сооружается трибуна. Готовится торжество по случаю славной битвы, в которой партизаны наголову разбили целую вражескую дивизию. Худющий, черный, босоногий Стеван стоит на пастбище повыше тракта, стережет свое стадо - четырех овец и одного барана. Председатель Союза ветеранов войны из города, подъезжая на машине, узнает его и просит шофера остановиться.

    — Останови на минутку, вон наш Стева.
    Приехавший выходит из машины и весело приветствует:
    — Здравствуй, Стево - сокол, наш, как поживаешь?
    — Как? Немного лучше, чем эти бедняги там, наверху.
    — Эх,опять ты! – укоризненно откликается председатель - Опять свое продолжаещь.
    — А что бы ты хотел другое ? Только так и могу – и все-тут.
    — Собираешься на торжество, Стеван?
    — Я свое отпраздновал, когда требовалось. Клянусь, шибанул тогда до последнего патрона.
    — Вот поэтому ты и должен прийти.
    — Нет, идите вы, остальные, кому идется, а я.....
    — Ну как это, человече, ведь ты ухаживаешь за могилами столько лет, и сейчас на таком торжестве...
    — Нет, нет, нет, зовите вы тех, кого надо учить , как Родину защищать.
    — Ты подумай! А это что на твоем баране?
    — Споменица.1
    — Чья споменица?
    — Моя ,чья же еще!
    — Добре, браток, но почему же так? Споменица – и на баране?
    — Так – и все тут. Моя Споменица, могу с ней делать все , что хочу. Притом, это не первый баран со споменицей.
    — Не знаю, Стеван, что и ответить тебе. Можно было бы об этом поговорить, но как хочешь. Ты как-то чуждаешься, дичишься, бежишь от нас, от своей старой компании. Что не по тебе? Скажи в конце концов!
    — Не по мне , говоришь? Не знаю, брат. Что-то тяжелое на сердце давит, а что, почему - бог знает!
    — Мы что, обидели тебя, а? Кто во всей округе может сказать хоть одно худое слово о прославленном пулеметчике Стеване Батиче?
    — Тебе это лучше знать.
    — Эх, мне! Говорят, браток, что ты в православный день поминовения усопших всем им там на партизанском кладбище поставил свечки.
    — Это матери делали. А я только своему помощнику, ему больше никто не поставит, он сирота, деревенский батрак.
    — Стева, Стева, весь ты наш, а несет тебя куда-то в сторону, как этот вихрь в гору. Что будем делать с тобой?
    — Занимайся ты другими., со мной легко - без проблем. Садись в машину и завершай свою работу.
    — Эх, Стева, горе мое, на войне мне с тобой легко было. Мне только скажут – там Стева! И я спокоен.


    ***

    Завершились речи, опустела трибуна, ветер невесело шелестит в знаменах. На просторной поляне разгорается и шумит народное веселье. Натащил народ и питья и закусок, полнились софры 2, угощают друг друга на солнечной поляне. То здесь, то там раздается пистолетный выстрел, автоматная очередь или партизанская песня: „Карабин мой, дружок милый...“

    У самой кладбищенской ограды расположился Стеван Батич со своей старухой. Перед ними на составленных вместе столах пять испеченных бараньих туш.
    — Добро пожаловать, товарищ председатель.
    — Боже мой, Стева, чья это гора мяса?
    — Моя, товарищ председатель, индивидуальная.
    — Твоя?
    — Что ты так удивляешься, товарищ комиссар. Положено мне устроить поминки по моему отряду. В тот день они почти все тут остались.
    — Ну неужели ты заколол все свое стадо, браток?
    — Это мое дело.
    — А что ты скажешь на это, подруга? - поворачивается к старухе председатель.
    — Как Стева скажет – коротко отвечает женщина в черном.

    Председатель внимательно оглядывает бывшего пулеметчика. Он чисто выбрит, застегнут на все пуговицы, на груди серебрится Споменица и сияют золотом три Ордена за храбрость.

    — Боже мой, как ты принарядился, а?
    — А как же, так и должно быть. Я пришел к своим старым друзьям, должны же мы узнать друг друга. Все они подряд были бы кавалерами Споменицы, притом настоящими, если бы дожили до этих дней.

    Председатель грустно улыбается, с мукой смотрит на Стевана и невесело говорит.

    — Тебе, Стева, легче, ты заботишься только о погибших кавалерах Споменицы, а на мне – живые. Если б ты только знал обо всем, что происходит, и во что все превратилось...3.

    Председатель резко поворачивается и молча уходит, с трудом печатая тяжелые от безмерной печали шаги. А старый воин, торжественный и суровый, бросает взгляд на ряды партизанских могил. В глазах у него блестят две скупые слезы. Тихая женщина, состарившаяся раньше времени, с тревогой смотрит на эти бисеринки в глазах ветерана и боится, что они упадут на землю и сожгут до тла сухую низкую траву.

    ***

    Толпятся на вокзальной площади люди с торбами, чемоданами, пакетами. Молча курят под облачным небом неминуемой разлуки.

    Председатель появляется на станции за десять минут до прибытия скорого поезда . Путешествует и он на какую-то из своих бесчисленных конференций. В молчаливой толпе он сразу замечает своего партизанского друга.

    — Стева, и ты куда-то путь держишь?
    — И я, товарищ комиссар.
    — Далеко?
    — В Швецию, товарищ комиссар. 4
    — Оставляешь свою землю?
    — Как видишь. Защищал ее и защитил, а теперь... Что тут поделать? За куском хлеба, как когда-то и наши старики, друг мой милый, Стоян.

    (1) Споменица – Высшая награда за участие в войне тем, кто воевал, начиная с восстания 7 июля 1941г. и до конца войны в рядах партизанских отрядов и Народно-освободительной армии Югославии.
    (2) Софра – низкий, круглый стол на 6-8 мест.
    (3) Начиная с 1948г. Президент Югославии Тито открыто проводил враждебную Советскому Союзу политику, переведя страну с помощью США и Англии в империалистический лагерь. Большинство коммунистов – членов Коммунистической партии Югославии, бывших партизан, вынесших на своих плечах тяжелейшую войну против немецко-фашистских захватчиков и их прихлебателей, осудили такую политику Тито. Из 285147 членов КПЮ в 1948г. было исключено из партии 218370 человек. Все они были репрессированы, поплатились многолетними пытками в чудовищных титовских лагерях смерти. Разгромив антифашистские, антизападные силы, Тито вынужден был во внутренней политике опираться на недобитые профашистские и националистические элементы, захватившие постепенно власть на местах и в руководстве республик. Экономическая политика так называемого «рыночного» социализма приводила к нарастанию националистической розни между республиками, что, конечно, наряду с яростной антисоветской политикой поддерживалось и морально и материально (обильные займы) Западом. Югославия под руководством Тито была основным антисоветским рупором. Запад понимал, что их обвинения в адрес СССР обветшали и гораздо эффективнее будет атака такого известного авторитетного «коммуниста», каким являлся в 50-60-е годы Тито. Но в середине 80-ых гг. прошлого века руководители Запада в лице Горбачева и его камарильи получили более эффективного разрушителя Советского Союза, и надобность в титовском антисоветском рупоре отпала, тем более, что к этому времени страна была вся в бесчисленных долгах. Вся эта антинародная и, по существу, антиюгославская политика Тито и его ставленников привела в 90-ых гг. ХХ столетия к катастрофическому разгрому страны при помощи США и НАТО.
    (4) Проводя рыночную экономическую политику в угоду западным монополиям, Тито создал в стране массовую безработицу (до 1,5 млн человек). Для устранения назревающего социального взрыва Тито открыл западные границы и вышвырнул безработных (в том числе и тысячи бывших партизан) на рынки труда Запада – Германии, Швеции, Франции, Австрии, Швейцарии и др. Судьба многих сербских гастарбайтеров сложилась трагически. (Отрыв от родного дома, разорванные семьи, тяжкий труд на нескольких работах, дети, не знающие своего языка).

    Часть гастарбайтеров была втянута в криминальное подземелье Европы, большая часть попала под идеологическую обработку профашистских и националистических организаций усташей, четников, балистов, хорватских, сербских, албанских элементов, прислуживавших немецким оккупантам в 1941-1944 гг. и сбежавших с гитлеровцами в Германию и остальные европейские страны.

    Перевод с сербскохорватского Ю. И. Миличевич.
    Примечания П. Ч. Миличевич


    Бранко Чопич 01.01.1915 – 26.03.1984


    Биография


    Бранко Чопич, прославленный сербский писатель, поэт, член Сербской академии наук и искусств (1967), член АН Боснии и Герцеговины (1973), участник народно-освободительной войны в Югославии с первых до последних дней. Родился 01.01.1915 года в селе Хашани, Босния. Окончив гимназию, поступает в Учительское училище в г. Баня Лука, из которой на четвертом курсе был исключен за чтение передовой нелегальной литературы. В дальнейшем он завершает Учительскую школу в г. Карловац. После этого переезжает в Белград, где оканчивает философский факультет Белградского университета. В студенческие годы с 1929 года начал печатать свои рассказы в газете «Политика». Вторая мировая война застала его в армии в г. Марибор, где он служил после призыва. На его глазах произошел распад страны и армии, а он с самого начала войны установил связь с народно-освободительным движением, из первых до последних дней войны сражался против фашистов в партизанских отрядах. В течение всей войны он вместе со своим боевым другом, знаменитым писателем и поэтом Скендером Куленовичем был военным корреспондентом партизанских газет и листовок. Уже в ранних сборниках Бранко Чопич выступил как мастер реалистической новеллы, отличающейся теплым и сердечным юмором, который характерен и для последующих его произведений. Популярны и любимы народом были и его стихи, рассказы, романы военных и послевоенных лет для детей и взрослых. Свои многочисленные романы он посвящает антифашистской борьбе югославского народа, а также драматическим и трагическим послевоенным годам. Характерным для этого периода является приведенный выше рассказ-быль 1962 года «Защитник» («Украденная победа») – весьма актуальный и для России. В переводе сербского писателя и публициста Предрага Миличевича и с его комментариями, которые позволяют думающим читателям в России «мину замедленного действия», заложенную предательской политикой Тито и его приспешниками, которая взорвалась в 90-х годах и разнесла на куски единую цветущую Югославию, освобожденную настоящими патриотами-коммунистами под лозунгом «Братство!» и «Единство!». В этой борьбе за единую Югославию против ее врагов участвовал и Предраг Миличевич со своей семьей. Такую трагическую развязку для своей родины предугадал чуткий поэт и писатель Бранко Чопич. Начало этой трагедии он уже наблюдал своими зоркими глазами, что прекрасно видно в его рассказах и романе «Восьмое наступление» («Осма офанзива») и в других произведениях. Сначала пятидесятых годов Бранко Чопич пишет сатирические рассказы, в которых остро критикует ситуацию в Югославии, допущенные крупные ошибки и недостатки, за что длительное время подвергается лавине нападок со стороны руководства страны. Благородное доброе сердце замечательного человека не выдержало разворачивающейся трагедии родной страны и родного народа, и 26 марта 1984 года Бранко Чопич разбился насмерть, бросившись с моста через реку Саву, который теперь в народе называют Бранков мост.
    Бранко Чопич – кавалер многих наград: Партизанской споменицы, других боевых наград, лауреат Премии антифашистского веча народного освобождения Югославии, лауреат премии имени Негоша и многих других. Рассказы, романы, стихи Чопича переведены на многие языки мира: русский, английский, немецкий, французский, украинский, польский, чешский. Болгарский, словенский, венгерский и другие. Его считают величайшим детским писателем югославской земли. Свои рассказы и романы Бранко Чопич окрашивает дивным теплым юмором, этот юмор в природе менталитета его героев, которые в самые тяжкие моменты своей жизни сохраняют оптимизм и даже готовы посмеяться над своими проблемами. Хотя Чопич – писатель
    эпической ширины с природным юмористическим даром, во всех его произведениях звучит и лирическая струна: его пейзажах, потретах дорогих и близких ему людей. Тепло, с любовью и уважением написал освоем дорогом друге Бранко Чопиче знаменитый писатель и поэт Скендер Куленович в предисловии к роману Чопича «Восьмой удар». Это замечательное эссе заслуживает перевода и издания на русском языке. Пусть предложенная читателю небольшая скромная публикация и рассказ Бранко Чопича будут выражением нашей любви и уважения к прекрасному доброму человеку, борцу за справедливость, талантливейшему сербскому писателю, поэту, публицисту, гордости югославского народа Бранко Чопичу.
    Бранко Чопич оставил нам 14 сборников рассказов, пять романов, три сборника поэзии, две комедии, ряд сценариев, 27 книг стихов и рассказов для детей.

    Перевод и подборку материала подготовила член МССЖ , к.т.н. Миличевич Ю.И.
    Cliver F на форуме Пожаловаться на это сообщение IP Редактировать/удалить сообщение

  6. #6

    По умолчанию

    На Петровацкой дороге

    Бранко Чопич


    На дороге Петровацкой беженцы
    И 300 детей в колонне.
    Над дорогой кружат хищные птицы –
    Чужие самолеты.
    По скалам заснеженным
    Звенит стальной дождь…
    В снегу мертвая Машенька,
    Мамина единственная дочь.
    Было ей семь годочков.
    Три дня ножечки снег месили
    И сотни раз споткнулась,
    В своей юбочке маленькой,
    В маленькой безрукавке,
    А сверху желтый полушубок,
    Широченный и с длиннющими рукавами
    Из старого пальто отца.
    Иногда Машенька плакала,
    А потом опять смеялась,
    И веселой была,
    Когда мать утешала:
    Ещё немножко, родная,
    И мы увидим Петровац,
    А это город огромный,
    В нем найдем тепла и хлеба,
    И дома – до самого неба.
    Радовалась девчушка
    И теплу, и городу невиданному,
    А сейчас лежит малюсенькая, как птичка,
    На дороге Петровацкой,
    На дороге окровавленной.
    Глаза широко раскрытые смотрят,
    Но нет в них сияния,
    Из мертвых уст малышки,
    Обвинение кричит немое:
    О, страшная птица,
    Ты меня убила!
    А в чем я перед тобой виновата?

    Переводчик неизвестен

    Подготовила к.т.н. Миличевич Юлия по материалам Предрага Миличевича

  7. #7

    По умолчанию

    10.01.2014
    Перевод Ю.И.Миличевич



    Скендер Куленович*
    *Прославленный югославский партизан-антифашист периода II мировой войны, известный поэт, писатель, литературный критик.

    Предисловие к роману Бранко Чопича «Осма офанзива» («Восьмой удар»)


    О Бранко Чопиче


    Никак не могу объяснить, почему мы сразу же начинаем воображать себе облик писателя, чьи произведения нас чем-то тронули. После его первых рассказов в «Политике», я Бранко Чопича представлял себе довольно старым, задумчивым и погруженным в себя человеком. Тем больше было мое удивление, когда мой и его друг Зийо Диздаревич рассказывал в Загребе, что Бранко «мама родила шутником и юмористом»: в Белграде, как только он начнет что-то рассказывать, вся окружающая его компания умирает от смеха и не может успокоиться до утренней зари. В 1941 году я был в селе Црномарковичи под Грмечем, в первой роте Первого Подгрмечского партизанского отряда и опять вспомнил Бранко. В этот раз я подумал о Бранко, а после него сразу о нашем веселом Зийи Диздаревиче, о трагической гибели которого я уже слышал. В ночь перед его отъездом в партизаны в Сараево его арестовали и отвели в Ясеновац (концлагерь, где усташи зверски уничтожили более семисот тысяч в основном сербов, а так же цыган и евреев. Этот чудовищный фашистский геноцид до сих пор сглаживается и скрывается последователями и наследниками Гитлера. — Примеч. перев.) В страшном лагере Ясеновац под зверскими усташскими ножами угасла эта трепещущая прекрасная и новая звезда югославской литературы. (Лагерь в Ясеновце известен как место дикого геноцида. Усташи — хорватские фашисты создали специальные ножи, с помощью которых убивали своих пленников и выкалывали им глаза, из которых делали себе бусы и вешали на шею. Трупы убитых сбрасывали в реку так, что она была полна крови и вся ее поверхность была покрыта плывущими трупами. Многие наследники этих бандитов живы, и сделали все для развала Югославии и уничтожения сербов уже в наши дни. См. например, книгу Вука Драшковича «Нож» и др. — Примеч. перев.) Моя память через погибшего Зийю Диздаревича возвращалась к Бранко. Я себя спрашивал с удивлением, почему же у меня никак не складывается встреча с ним, хотя мы находимся так близко, он совсем рядом, в Майкич-Япри. И теперь мне казалось, что опять мне останется только встреча с его литературой. Правда, на этот раз это были его стихи, напечатанные на шапирографе вместе с радио-вестями, которые в нашу роту попадали из Майкич-Япри. Я их всегда ждал с нетерпением, как и вести с восточного фронта, читал их с волнением, вместе с остальными товарищами захвачен, может быть, больше, еще чем-то другим: не снимая револьвер, сижу до поздней ночи над листочком драгоценной бумаги, пишу, трепещет язычок пламени на фитиле, который скручен из шерсти и потрескивает в чашечке свиного сала, от мороза звенит сельское окошечко, слышу где-то внизу под половицей шевелится корова, чувствую, как я делаю что-то, что сейчас никому живому на свете не придет в голову, но ведь нашелся кто-то еще более чокнутый, чем я и пишет стихи, имеет смелость на это и какое-то чуднόе отсутствие ощущения действительности, что ли, и эти стихи абсолютно серьезно отправляет в этот пастушеский мир, у которого в оторопевших испуганных глазах вопрос, что с ним будет завтра, когда растает снег, и чем все это кончится. Мой двойник отличался от меня только тем, что в нем была какая-то сумасшедшинка, романтизм, и близость к природе, партизаны его так и звали: «Это тот Бранко, который пишет стихи и радио листовки». Из России доходили все те же вести, которые нас утешали только тем, что Гитлер застрял в ее снегах, а Бранковы стихи достигали наших ушей и сердец как какие-то оптимистичные сообщения, в которых не было ничего ужасного, а была бодрость, надежда и дружеская близость. До нашей, такой желанной для меня встречи, как и бывает в жизни, дошло совсем неожиданно. Насколько эта встреча была желанной и неожиданной, настолько то наше первое свидание с самого начала поразило чем-то совершенно удивительным. Это произошло в одном из сел под Грмечем с не особенно благозвучным названием Бенаковац (бенаст — на сербском — придурковатый. — Примеч. перев.) то ли в школе этого села, то ли в жандармерии (таким мне показалось это здание, хотя мне было безразлично, что это за строение). Печален, как ребенок, так как я расстаюсь с Михаилом Шкондричем, командиром батальона, который меня незабываемо тепло принял, когда я пришел в партизаны, я прибыл в Бенаковац, чтобы здесь присоединиться к одной группе политических и военных руководителей, которые отсюда, с этого сборного пункта, завтра должны были отправиться в Скендер Вакуф на партийную конференцию, путь к которой лежал через село Агичи под горой Чемерницей, куда я был командирован. Перед самым отправлением была суматоха и толкотня, а я смущенно стоял в этой толпе среди огромного числа людей, которых я видел впервые. Откуда-то подошел ко мне один довоенный знакомый, с которым я однажды разговаривал о Бранко, и он мне глазами показал и прошептал: «Вон там Бранко Чопич!» Я посмотрел в том направлении: за одним столом сидит светловолосый человек, который показался мне невзрачным, каким-то пестрым, растрепанным молодым человеком, и он сидит и читает какую-то книгу, подперев голову рукой, весь погружен в чтение, как будто вокруг него нет этого шума и толкотни. Мой знакомый хотел меня подвести к нему, но я его опередил со своим предложением. Не надо спешить, не обязательно сейчас, успеем, есть еще время, мне показалось, как-то, что я буду выглядеть перед Бранко навязчивым и как человек, который не может дождаться, когда с ним познакомятся, и тут же пожалел о своем решении, которое мне теперь показалось глупым. Я продолжил наблюдать за ним, и ожидал, что он может быть, повернет голову в мою сторону, и я увижу его лицо, а сейчас я видел его профиль. Он, тем временем, оставался неподвижным, только переворачивал страницы книги. Я начал сам себе говорить, как все это вместе, и мое давнее желание и мой сегодняшний порыв и это мое поведение — вообще глупо и излишне, и даже выглядит как придание себе важности при этой встрече, которая может и не имеет никакого значения, и почему бы эта встреча была бы, как я ожидал, такой трогательной. Тут в моей памяти образовался какой-то вакуум; вероятно, в этот момент я опять впал в мою тогдашнюю личную депрессию, при которой всё передо мной исчезало. Не знаю, выходил ли я куда-нибудь, или продолжал сидеть на том же месте, помню только, в этом помещении полном толкотни, не знаю, через сколько времени, мы двое стоим друг против друга, я ему с радостной улыбкой протягиваю руку, называю свое имя, рассказываю о своем знакомстве с Зией, и о том, что мне Зийя рассказывал о нем. Бранко Чопич пожимает мою руку, слушает мой рассказ, а на его лице написано, кто это такой, или думает, что это тот, о котором ему однажды рассказывал Зийя, откуда он вдруг здесь? А может думает, хорошо, а почему это я должен быть с тобой таким сердечным – будь таким, говорю я про себя, и неожиданно сам не заметил, куда он исчез. Я рассердился, то ли больше на себя, то ли больше на него, из-за его равнодушия или высокомерия, и это чувство не покидало меня в колонне, когда мы отправились в путь. Через некоторое время я заметил, что он идет за мной — может быть это случайно, спрашивал я сам себя, или он так поступил, потому что хочет поговорить со мной. Оказалось, это не случайно. Он начал меня расспрашивать сначала о Зийи, а потом, читал ли я то и это. Я отвечал ему кратко и с тяжелым сердцем о том, что я случайно узнал о Зийи. Он тогда начал мне цитировать один за другим фрагменты из Зийиных рассказов, добавляя часто: «да, был талантлив». Я заметил, что он внимательный и тонкий человек с прекрасной памятью. И я сам кое-что вспомнил и спросил, помнит ли он это, а затем рассказал ему, что мне Зийя в Загребе советовал, что он и я должны были бы написать. Выражая свою глубокую скорбь о потере Зийи, я повторял, какой это был драгоценный талант, золотой друг, на все готовый, удивительно способный: обожал шахматы, играл на скрипке, его любили женщины, он был гибкий, мог согнуть большой палец до самой руки. Бранко растрогался, смягчился. В тех местах, где санный путь расширялся, он пытался идти со мной рядом, рассказывал мне прерывисто, взволнованно, в основном об Андриче (Иво Андрич. Югославский писатель, лауреат Нобелевской премии. — Примеч. перев.). И тут он с каким-то особым проникновением в его произведения и с поразительным уважением к писателю от слова до слова процитировал фрагменты его рассказов. Я при этом снова и снова поражался его памяти. Он рассказывал о своем посещении Дучича (югославский поэт. — Примеч. перев.), и он ему подарил свою книгу с посвящением…
    Одиннадцать дней путешествовали мы по узким тропкам и снежной целине, снег в ту зиму был необычайно обильным, я только по засыпанным снегом верхушкам кустов и деревьев заметил однажды, какой высоты достигли снежные сугробы. Что-то возвышенное было во всем этом и внутри меня, я это ощущал, и в этих людях со мной и в этом белоснежном безмолвии, в этих древних карстовых пейзажах, которые разворачиваются перед нами всегда одни и те же и всегда новые, как прелесть красавицы, которая не сразу бросается в глаза. Вспомнил потом в «Глухом порохе», кто путешествовал со мной, видел те пейзажи, как раскрытую человеческую душу, как сотни открытых внутренних состояний человека. Мы довольно долго путешествовали, и дошли до такого изнуренного состояния, безразличия, и желания, наконец, достичь цели, что исчерпали и наши разговоры, так что я и мой давний и новый знакомый, наконец, расстались в колонне. В селе Агичи мы распрощались, и он пошел дальше. Остался в моей памяти человек, влюбленный в литературу, как во что-то свое, единственное, полный волнений перед ней, как перед волшебным простором, с головой погруженный в свой интимный мир (вспомнив его однажды, поразился своей мысли — ни слова мы не проговорили о войне!). Он был открыт для меня, потому что ему показалось, что перед ним человек, с которым можно говорить о мире литературы. Хотя внешне я его воображал совсем другим, он сейчас был мне намного ближе того Бранко, которого я себе представлял, ближе того человека, образ которого сложился у меня из Зийиных рассказов. Я опять после всего удивился: «Где у него тот знаменитый юмор?». Однако, до первой нашей встречи, которую я мог бы назвать настоящей, когда я понял, что и он во мне видит близкого человека, чем-то своим зачарованного, до этой встречи дошло несколько месяцев спустя. И опять случайно в Елашиновцах под Грмечем в здании штаба в самом Грмече. Я прибыл сюда из Козары, после известной Козарской трагедии. А меня опередила и прибыла раньше меня моя поэма « Стόянка — мать Кнежеполька», которую Бошко Шилегович, в то время политический комиссар отряда, через прославленного курьера Марка Бучму послал мимо немецких бункеров под Грмеч. Она появилась в газете «Краишкий партизан», которую печатали на шапирографе. А подписали инициалами «С.К. Партизан». Я сразу же почувствовал, что Бранко здоровается со мной за руку по-другому, чем тогда в Бенаковце, и на меня смотрит обрадованным и каким-то особенным озадаченным взглядом. Все, кто оказался здесь в штабе - никто меня не спрашивает, как же мне удалось пробиться из Козары, ни как там дела, а просто меня похлопывают по плечу, стискивают мне руку, хвалят мою поэму, а я себя чувствую как сельская невеста, и постоянно замечаю на себе тот же самый взгляд Бранко Чопича, который тут единственный молчит. Заметил у него и другой взгляд, обращенный к остальным — оставьте, наконец, человека в покое! Не знаю, когда и как, но мы встретились перед зданием штаба, и эта встреча перешла в неприметную прогулку по поляне, покрытой резко шуршащими бронзовыми прошлогодними листьями, и смутно возбуждающую ароматом старых буков, которые молча высились перед нами, сбрызнутые трепетно золотым бесшумным сентябрьским солнечным дождем высоко над кронами. Со мной неразлучно шли сияющие карие очи одной девушки, которая осталась в Козаре, а Бранко я рассказывал о Козарском кошмаре, хотя он меня об этом не спрашивал, и мне казалось, что его это не очень интересует, как будто он был там и знает не хуже меня, как все происходило. Он все время молчал, и на мой рассказ реагировал односложно «Да, да, да». Время от времени он начинал о «Стόянке», как ему нравится поэма, очень нравится. Я избегаю разговор о поэме; мне очень приятно, слушать его одобрение, но я просто не знаю, что мне на это ответить. И в то же время охватывает меня неприятное чувство неловкости: эта поэма (сентябрь, мой день рождении! Я уже вошел в 33 год жизни!) меланхолично мне напоминает то, что в жизни не успел написать, а что может никогда не напишу, ведь кто знает. Беспокоясь, как бы мое поведение его не обидело, и в тоже время ведомый радостным чувством в своей душе, говорю ему в этот момент, не имея ничего другого, что мне очень дорого его мнение, очень дорого то, что ему понравилась моя поэма. Он тогда, внутренне расслабившись, и, как влюбленный, который преодолел в себе нерешительность, начал опять цитировать мои стихи и рассказывать, как он был приятно удивлен, тем, что я, мусульманин и городское дитя, так глубоко мог это все прочувствовать, откуда у меня такие картины, такие слова, такая зрелость — писал ли я раньше стихи? Я своей поэмой еще не был доволен, чувствовал, как некие мои видения и их ритмы слегка проглядывали сквозь стихи поэмы или преображались в неточные, не свои слова и ритмы, поэтому похвалы Бранко я в себе интимно не принимал, как точные, хотя они были очень приятны моему самолюбию. Тогда я ему сказал, что намереваюсь поэму доработать, хотя я ненавидел это выражение. Но он был чист и искренен, так что мне хотелось его обнять — никакого фальшивого тона не было в его словах. Я и не знаю, сколько раз он мне говорил и много раз повторял при последующих встречах, чтобы я писал, писал как можно больше, самое главное — чтобы я писал. Предполагая, что я (он мне сказал это откровенно) слишком строг к себе, во мне совершенно неуместная робость, и слишком большое стремление заниматься теми делами, которые с успехом и быстрее выполнят другие люди, а не поэты. Ему не нужно было говорить, чтобы он писал: было во мне стремление высказать все, что я ему желаю, но я тут же почувствовал, эти мои первые слова прозвучали бы слишком патетично. Под настроением этого момента я подумал начать еще что-то, но передумал — это бы выглядело навязчиво, если не хуже. Если останемся в живых, будет еще время, а дружба сама найдет свой язык, как и друзья, которые находят друг друга. Часто я вспоминал этот наш разговор в Грмечской полутьме, особенно тогда, когда начал воистину понимать, как прекрасны люди, которые умеют радоваться чужому успеху.

    Эти наши встречи совпадали со временем прекрасной, благородной и жестокой борьбы, в которой человек в обруче смерти защищался не только своей физической силой и интеллектом, но и моральной красотой, которая (мне сейчас так часто кажется) безвозвратно утеряна в сутолоке жизни, но я в ней вижу предзнаменование того, что морально прекрасный человек реально могуч, если этот реальный человек поймет, что бесконечные огромные опасности подстерегают его и на земле и в космосе и тогда, когда он прячется за кажущейся безопасностью. Поэзия мне представляется курьером того могучего человека, который послан нам, реальным людям. С Бранко я и после и во время войны встречался не только случайно, а несколько раз оставался и беседовал подолгу. Было это, главным образом, в тех случаях, когда в местах, где находился я, размещался штаб Пятого корпуса, чей командир, покойный генерал Славко Родич (легендарный партизанский генерал. — Примеч. перев.), держал Бранко Чопича поближе к себе и берег его как зеницу ока, так как он имел врожденное чувство миссии поэзии и ценности поэта. Один за другим в порядке и беспорядке возникают и сменяются во мне воспоминания той нашей дружбы. Вижу Бранко, как сейчас, сидит на пороге своего дома в родном селе Хашани с маленькой тетрадкой на коленях, ведь в доме уже темно, ничего не видно, сумерки, опять, как в старину, мирно. Как будто куда-то далеко отошла война, а мы просто забыли скинуть сапоги и униформу. Он пишет, я знаю, что он пишет. Я не могу писать, когда кто-нибудь на меня смотрит, наверное, и он тоже. Но мы так привыкли друг к другу, и уже перестали быть тайной наши методы и стили написания прозы и поэзии, и я, как и он, больше не ищу какое-то скрытое место и одиночество для своей литературной работы. Он меня пригласил в свой дом, и я его приглашение с радостью принял, счастлив тем, что дольше будем вместе и только вдвоем, а кроме того, мне было очень интересно познакомиться с родиной, почвой его детства и молодости. Мама его, известная Сойя, молчаливая и всегда как бы погруженная в себя. Я не замечаю, чтобы она на сына и его друга обращала особое внимание, как будто мы испокон веков тут, но ее внимание становится заметным, когда мы садимся обедать или ужинать, ее внимание следует из того, что она нам подает на стол. Она сына как бы не замечает даже в те моменты, когда она входит в дом или выходит из дома мимо него, сидящего на пороге, а он тоже выходит, как бы не замечая ее.

    Я смотрю на него и смеюсь. Он загляделся куда-то, не мигая; из под мирных ресниц глаза его поворачиваются и начинают быстро блуждать, как будто в воздухе следят за какой-то чудной мушкой, которую он потерял, потом опять останавливаются, взгляд заостряется, делается пронзительным, сверкнет, а потом плавно и осторожно спускается на тетрадку, и только он готов записать что-то, как в нем проявляется какое-то сомнение, и рука с ручкой застывает над самой бумагой… Затем он протягивает и расставляет ноги, вздыхает, хмуро и устало долго глядит куда-то в сторону… и вдруг подбирает ноги и записывает на коленях уловленную картину без остановки, я знаю, мелким почерком и очень аккуратно. Затем начинает читать в пол-голоса. Вероятно, с начала строфы, и читает вдохновенно, как будто исполняет мелодию, постукивая ладонью в каком-то неспешном ритме. Потом еще раз. Затем встает, зажигает сигарету, прогуливается по двору, напевает что-то, подходит ко мне, устало присаживается, отдувается (еще держится духота), вспоминает одну словенку, и продолжает напевать. и тут до меня доходит, это он поет написанные стихи! Совершенно серьезно напевает стихи!.. А бывало и по-другому. Вот они передо мной в сотый раз — старое ореховое дерево в селе Бусияма, старый сатир — Джуро Димитрович, и сладкая девчушка — его внучка Йока. В Джурином доме располагается наша типография, трещит день и ночь, заправляет типографией Вилко Винберхалтер. Йока мне тут, под ореховым деревом, через плетень протягивает сливы и смеется чему-то, я спрашиваю, чему? «Спасибо, хватит мне этих слив, Йокица», — говорю я ей, а она мне горсть за горстью дает опять и говорит: «Не хватит. Возьми и для Бранко». Бранко тут около меня под ореховым деревом начал что-то писать, не знаю, что, и я оглядываюсь «Сердце лирско», смотрю на него и тоже начинаю смеяться: «Смотри ты на него, спит!» Не зря говорит старый Джуро Вилко Винтерхалтеру, который все время крутится в работе: «Должно быть, товарищ Вилко, эти Скендер и Бранко большие мечтатели и лентяи!»…
    Музы в той странной войне вместе с богиней земледелия использовали те джурины мирные досужие затишья, чтобы явиться через боязливые прозрения допотопного мира…, который тут же в спешке вспахивал, взращивал, собирал урожай, подправлял и писал стихи. В те дни Бранко и я больше всего находились вместе около Дрвара и Ключа, и тут мы были не только те Джурины мечтатели и лентяи, но и восторженные и патетичные существа. В деревеньке Жупица, в рыбацких уголках Шоличи, в Донье Санице, мы путешествовали на Унац, Рибник и Саницу — чистые горные речушки — на купание, прогулки, и на тех прогулках свободнее, чем в комнатах, где мы спали, разговаривали часто о литературе и больше всего о поэзии. Как и тогда в Грмече, здесь я нашел подтверждение своего мнения о Бранко, как об искреннем человеке без капли лицемерия, которое как грязная пена липнет к людям — литераторам и поэтам, захватывает их, как страшный вирус. Всегда, когда литература попадает в простор, загаженный амбициями общественной карьеры, личного честолюбия и давлением всевозможных предрассудков и интересов, когда на чью-то искренность упадет тень нашего недоверия, если нам тот кто-то одну вещь хвалит. Разве эта тень не рассеется в момент, когда о другой вещи не слышим от него же слова неодобрения или только слова краткой похвалы? А как раз такие слова я слышал о некоторых своих стихотворениях от Бранко в Рибнике. Все это было сказано в общем и очень коротко. Но мне этого было достаточно, так как я знал, что он так говорит о писателях, которые для него являются примером. Видел я уже тогда, что Бранко не имеет никакой склонности, я бы даже сказал, что наоборот, чувствует отторжение к обширным рассуждениям, особенно к теоретизированию примечаний; он остается только на том, нравится или не нравится. Иногда он выйдет за эти границы словами «удивляет человека», «хорошо» или «растянуто», «напряжено», «неестественно», а в лучшем случае он процитирует какое-нибудь стихотворение, строфу, абзац, причем отбор цитат, тон, которым он цитирует что-либо и место, которое он в цитате подчеркнет, больше всего скажет, какой отклик эта вещь в нем вызвала. Так, мне не нужно было напрягаться, чтобы почувствовать, что он думает о моих стихах. Правда, здесь корректность и уважение к достоинству человека находили более мягкие формы: «На мой взгляд, немного растянуто», « Немножко излишне», « В некоторых местах не совсем естественно».
    Я должен сказать, что реакции его интуиции и чувств почти всегда совпадали с моим каким-то беспокойством, неуверенностью, после написания некоторых стихов, пассажей или даже целой поэмы. Я бы к этой поэме или стихотворению, вызывавшему у меня такие чувства, возвращался, работал или — никакого возврата больше не было. Так между нами очень быстро создались такие отношения, когда мы друг на друге проверяли свои стихи, рассказы, взгляды, без всякого лицемерия и без всякого страха задеть личное самолюбие. Бранко мне каждое свое новое стихотворение давал почитать. И еще при нашем первом разговоре о моей «Стоянке» он мне признался, что стихи (и сам не знает почему) начал писать только на войне, и еще не считаете себя в этом деле опытным и искусным. В каждом его стихотворении я почувствовал что-то бесспорно и крепко встроенное, что-то личное, трогательное от того человека, кто писал это стихотворение, душу, без которой нет поэзии, а есть ее суррогат. И в то же время это трогательное душевное было иногда облечено в спешную и стандартную форму, в выражения, которые мешают нам увидеть личность и ее отношение и облик описываемого, как в случае, если мы знаем только имя и фамилию какого-то человека и можем себе представить его в сотне образов, а фактически ни в одном. Я понял, что Бранко Чопич, хотя и обладает чувством слова, все же он еще не догадывается о всех его сложностях, обманах, предательствах, многогранностях, особенно на этом необычном поприще, где нет чаевых, и где каждое слово — дукат в поэзии. Я ему от души желал успеха и чувствовал как самый большой свой долг друга — обязанность поделиться с ним «своими секретами», передавая ему все то, что я сам себе желал, хотел, чтобы он принял это как свое, личное. Я ему говорил, как мог, знал и умел, преодолевая и сам некое смущение, что наши поэтические слова — это единственное, что мы можем извлечь из себя, олицетворение чего-то нашего внутреннего, к сожалению, не наше олицетворение в праздном свободном просторе (как это происходит в музыке), а наше олицетворение в словах, которые еще до нас или рядом с нами из своего воска вылепили другие, постоянно изготавливают новые, постоянно используют при написании в его пластике сотни своих следов-обликов; вселиться со своим обликом в скрытый изборожденный простор так, что тот облик останется абсолютно наш, а в тоже время, его все почувствуют полностью своим — эта чертова магия, с помощью которой поэт перетекает в стихотворение, а стихотворение в других: аутентичный поэт всегда такой маг слова, это, конечно, связано с чувством слова, которое мы имеем или не имеем. Так я говорил ему в нескольких встречах в импровизированных вариантах, и часто на этом месте останавливался, недоумевая, продолжать ли этот разговор, так как если нам чувство, вкус слова не подарен матерью, тогда тут не о чем говорить, ну а если нам это чувство подарено, тогда всякий разговор излишен... Но все-таки я продолжал; мне казалось это чувство может разлениться (в сущности, если мы его запустим), поэтому его нужно постоянно держать в форме, как гимнаст держит в форме свое тело. Это чувство как с помощью рентгеновского аппарата надо постоянно пропускать через себя и через слова, которые хотим использовать при написании стихов, рассказов, или через те слова, которые мы уже написали и видеть, не осталось ли что-то в нас недосказанное или в наших словах появилось что-то, что нам не принадлежит… Несколько раз посмотрел я на Бранко, подумал, что он, наверное, считает, что от этих речей подохли бы мухи, но к моему удивлению его взгляд был на земле, направлен или прижмурен, как будто он тут что-то ищет или проверяет… После этого он меня сильно зауважал (а я сам себе казался жалким — хочу помочь кому-то в чем-то, в чем мне самому тяжело помочь даже себе, так как все это бесконечно нерешенные проблемы). Когда мне понравилась его «Везилья слободе» («Вышивальщица Свободы»), которую он мне однажды дал почитать, я не смог удержаться и попросил его разрешения предложить ему некоторые изменения в словах и в их порядке, а говорил ему тогда, что для меня поэзия одновременно и особенная музыка, как и ритм в ней (да и в других видах искусства) в сущности путь внутреннего движения, и как пребывают в поэтической бессловесности те, которые считают, что написали так называемые свободные стихи. Они просто им дали графический облик стиха. Следовать ритму внутреннего движения — и все само по себе станет на нужное место. Он согласился (а я уверен, без всякого внутреннего сопротивления) и предложение за предложением слушал внимательно, а его взгляды куда-то удалялись и что-то искали и испытывали вдали. Он согласился, если я хорошо запомнил, со всем. Я был радостен, когда и сам, сочиняя стихотворение, находил то настоящее, о чем хотел сказать. А прекраснее всего было то, что я чувствовал, что он в сущности, слушает себя как только и может настоящий поэт. После нашей первой попытки освободить Баня Луку на Новый год в 1944 году, когда наша типография в рыбацком поселке Бусияма получила много бумаги, Бранко предложил мне издать общий сборник стихов. Это не пустяк, говорил он, пусть мир знает и пусть останется записано и для будущих поколений, и пусть они знают, что среди этой тяжкой войны два поэта написали и издали книгу стихов. Его предложение я одобрил, но не судьба была появиться этому сборнику стихов, так случается иногда. По поручению одного доброжелательного товарища я отнес Бранковы и свои стихи из Рибника в Яйце «на суд» двух менторов. Один из них, сообщая мне «в этот раз их общее мнение», сказал, что стихи Бранко могут печататься, что касается моих стихов, они тоже могут печататься, но они, двое, должны будут меня раскритиковать из-за моих декадентских поэтических выражений, а это повредит моему политическому авторитету», поэтому печатание моих стихов они оставляют на моё усмотрение. Сказано мне это было холодным тоном, смягченным одним замечанием — я должен это понять. Грустную шапку в печальную руку, грустные стихи положил в печальную партизанскую торбу и по пустой дороге, полной четнических засад, я вернулся в Рибник. Затошнило меня от всего: и от этого примитивного и высокопарного якобы научно-теоретического вкуса, слепого в своей самовлюбленности, подкрепленного самодурством власти, и от этого спокойного указания глазами на алебарду, висящую на стене, и вообще от всего этого издевательства над поэтом и стихами, и от этого моего ненормального недостойного положения, в которое я себя поставил и от борьбы, которую бы я без всякой надежды должен был вести за стихи, при том за свои стихи, и от всего, что из этого вышло — махнул рукой и отказался от печатания. Все это — оскорбления, печаль, неприятность — я сейчас не хотел бы вспоминать, но пишу об этом только из-за другого воспоминания: Бранко о моих стихах оставался того же мнения, что и раньше, и об этом говорил официально при каждом удобном случае, только теперь с яростным возмущением от происшедшего. Он упрекал меня за то, что я подчинился этому мнению. Я не очень-то защищался, потому что я знал, что он не может видеть то, что вижу я. И во все этой истории меня держала в равновесии одна незаменимая сатисфакция — это была дружба, крепче всех искушений, дружба поэзии. В 1944 году на освобожденной хорватской территории появилась поэма Чопича «Огненное рождение Отечества». Циркулируя в партизанских торбицах, из рук в руки, по домам освобожденных сел и городов, она человеку, особенно молодому, представлялась как дивное кольцо озарения вокруг покрытой дымом и кровью цели. Я здесь хочу повторить некоторые прекрасные слова о стихотворениях, чья специфическая красота может ослепить и затенить их актуальную пользу в военном да и в мирном патриотическом воспитании молодежи.
    В большинстве стихов этого сборника Чопича, как и в его послевоенном продолжении «Воинская весна», продолжило тихо светиться детство, умытое красотой отдаленности и осененное грустью невозвращения, опечаленное и разъяренное чурбаном мракобесия огромного злодея, который откуда-то выскочил, чтобы раздавить и сжечь это детство. В то же время оно освещено верой, и надеждой, без которой невозможно жить — надеждой вернуться к людям как настоящее неповторимое детство. В своей сконцентрированной фантастической сфере все жизненное кредо Бранко Чопича катализировано через это многоцветное детство, так что всё извлекается его воздушными неожиданными детскими линиями и окружается его трепетным нимбом. И все это окрашено юмористическим или трагическим видением. Кто бы в этих стихах «Огненного рождения Отечества» и «Воинской весны» искал какие-то другие откровения, он был бы слеп к его утреннему сиянию, которое они излучают и тогда, когда нам кажется, что их Бранко Чопич мог написать и в форме и в облике своих лирических рассказов, и тогда когда в них слишком ясно чувствуется стереотипный поэтический мелос. Первые встречи со стихом и подчеркнутая свежесть (это часто дитя утонченной (ажурной) нетерпеливости) оставили на этих стихах свои следы и затенили им иногда пылающую сущность, но никогда не могли их засыпать и загасить. Но после этого его крещения в стихах и в более подходящих условиях, эта сущность в трех его книгах стихов «Зачарованный лес», «Мельница деда Триши» и «Партизанские грустные байки» разгорелась в настоящих чарующих птиц поэтической фантазии, которые бы я вытащил из клетки детской поэзии и смело поставил их на место между серебряными и золотыми нитями нашей поэзии.

    Бранко Чопич по происхождению — крестьянин, но ничем в его текстах нельзя было бы доказать, что он крестьянин и в литературе, как ни картины Тургенева и Толстого сельской жизни не являются графскими картинами деревни, а это самая настоящая литература. Он духовно не остался в крестьянских пеленках, его взгляд на мир, даже когда он смотрит через село, не может просматриваться через деревенский плетень. И его картины крестьянства по своему ракурсу и по своей литературной ткани совсем нечто особое, как например, картины Мишкина или Генералича (примитивисты. — Примеч. перев.).
    Его проза густо заселена пейзажами, и в то время, как его крестьянин этот пейзаж или не видит, или видит утилитарно как источник жизненных опасностей, для Чопича пейзаж — это тоже, что и издавна для художников и литераторов наших времен, окуляр калейдоскопа психологических состояний и атмосферы. Из всех птиц этот крестьянин больше всего знает и чаще всего вспоминает сороку и ворону, и еще некоторых птиц, которые наносят ему вред, или тех, чьим именем можно обидеть кого-то или что-то подчеркнуть. Соловей за домом далек для него или безразличен, так же как и Моцарт, цветы для него — добрая божья травка, или еда для скота, или лекарство от болезни, но Чопичу птицы и цветы безымянные или с известными именами в основном лирически просеянные символы для безымянных волн восторга. Крестьянина вообще не видит по-крестьянски пристрастно или по-крестьянски очень узко и убого, одна единственная пристрастность может быть найдена у него, это пристрастность к идее человечности и очеловечивания крестьянина — полуварвара, которая в Чопиче как идея о человеческом существе вообще, нашла глубокий близкий сердечный отклик, заимствованный, в основном, им от Сервантеса и Гоголя, а свет его прозы и детских стихов, несмотря на то, что он весь окружен родной горной грядой и находится в ее глубине, со своим тесным небом у подножья гор, свет его прозы и стихов сияет не как звезда в глазах крестьянина, а крестьянин сияет, видимый этой звездой. Через его литературу (особенно через детскую) целиком видится Чопич-скептик, который упрямо или боязливо отказывается верить во что-то, в существовании чего он не убедится прежде всего собственными глазами и собственными руками. Либо он проверит истинность этого у своего единственного друга, которому верит — у своего опыта.
    Он точно так же обладает иммунитетом против всякой метафизической медитации. Медитативность для него вообще бесполезное и бесплодное занятие. Из всех теорем он принимает только те, которые могут вписаться в старинную человеческую пословицу, и выдержат ее упрямство и непогрешимость. Наблюдая жизнь и смерть, он стоит на стороне жизни. Смерть для него что-то такое, что нужно как можно дальше отбрасывать и в жизни и в мыслях, что-то кровожадное, вампирское, куда не стоит углубиться, из чего до самой смерти нужно упорно вырываться, и просто неминуемая и слишком ранняя могила, с которой все равно надо разговаривать как с живым, и что-то такое, с чем можно согласиться только ради жизни, а жизнь — это сладкое, всеохватывающее течение, которое для того и существует, чтобы пить из него, и которое нужно спасать от загрязнения, открывать ей новые источники, повернуть ее в солнечные широкие просторы, так, чтобы ее хватило всем с избытком, и по которой нужно плыть с умом и честью — протянуть руку тому, который тонет, и никого никогда не толкнуть, чтобы он утонул. Гедонизм, таким образом, не слепец, не спасение из чувства бессмысленности жизни, и никак не индивидуалистическое удовлетворение всех животных потребностей, а как сама человеческая жизнь, которая не может не быть прекрасной, и в своей красоте не может продолжаться без этой разумности и внимания к своему ближнему. Ни без мечты, которая перед человеком открывает свои новые горизонты. И здесь, на этом краю, откуда начинается мечта, Чопичевы кони, окрыленные, подкованные земными подковами, эти его птицы — они летят, чтобы найти лучшее место, где они будут вить надежное и теплое земное гнездо. Но и здесь, когда он начнет мечтать, он будет мечтать душой из земной сказки, и поверит, как в жизнь, только в ту мечту, которая бурлит полнокровной жизненной правдивостью сказки. Но этот упрямый эмпиризм, этот неисправимый скептицизм и этот влюбленный гедонизм, если мы можем их уверенно считать крестьянским менталитетом в генезисе Чопичевого взгляда на жизнь — они не все являются структурой сельского менталитета (среди которых, например, слепой индивидуализм или варварский анимализм в «Ураганах» Андрича они появляются как отображенные, отфильтрованные, и притом они и есть деревенские, но они не только относятся к сельскому менталитету, так как их мутации (mutatis mutandis) мы встречаем и в других, не только в сельских нижних общественных слоях; и наконец, у Чопича из них струится и сопровождает их как неотделимая голубая тень поэтической мечты (и к тому же еще она соткана на одном поэтическом ткацком станке, который не является принадлежностью лишь села). Они появляются (что представляется для сельского менталитета — делом тех, которые слегка чокнуты. Или праздных людей или это является только плодом фантазий гусляров). Они охвачены и обогащены поэзией, как своим собственным пульсом и при том такой поэзией, по отношению к шелковому блеску которой и субъективным переливам, например. поэзия Кочича и в самых утонченных его пейзажах, еще несет в себе что-то от примитивно обработанной конопли и простоты сельских орнаментов. Бранко Чопич со своим врожденным лирическим катализатором рано начал писать — что из первых его рассказов сразу же и засияло, — он начал чувствовать, нащупывать и открывать настоящее скрытое людское кровообращение и так же скрытые жизненные соединительные ткани между миром подножья горы около себя и миром аутентичных книг, которые с того времени интимно ради своего внутреннего мира не переставал читать страстно и с невероятной врожденной памятью. Он своим благородным горячим ощущением жизни давно духовно возвысился над селом.
    Составляющие его ощущения жизни не происходят наверняка из Лукреция, Монтеня и Кондияка, и не из какой-то такой самостоятельной мыслительной ткани и высоты, но это его ощущение, опьяняющее землю гедонизмом сказки, а сказку отрезвляючи опытом и скепсисом земли, это абсолютно точно не сельский примитивный взгляд, а безусловно его восхождение, предсказание или хотя бы предчувствие поэта, стоящего перед загадками жизни. Кроме этой поэтичности, искренности его прозы, его возвышение еще очевиднее подтверждается в одной субстанции — юморе. Юмор — это самый надежный знак дистанцированности от предмета. И Бранко Чопич налетает этим юмором на своего крестьянина как овод, не оставляет его в покое, как назойливая муха, поджидает его из-за каждой ограды, показывает ему язык и даже в его мыслях не дает ему покоя в кровати. Он своего крестьянина, как озорной ребенок, постоянно осыпает юмором, а сатирическое жало держит наготове для всякого глупого идилличного и убогого предрассудка о нем, он над ним, как и над человеком вообще, стоит с одним реалистичным и широко человеческим пониманием и с чувством к тонким людским вибрациям в нем, это доказательство только того, что крестьянина, точнее человека в нем видит оцепеневшего в своем пространстве и времени: эта черта у него кажется мне прежде всего и больше всего от Горького. Не стоило бы безусловно Вергилия и Меттерлинка считать пчелами, потому что они писали о пчелах, так же как и Ивана Трнского считать писателем из-за того, что он писал о пользе меда.
    Последний раз редактировалось Миличевич Екатерина; 11.01.2014 в 00:29.

  8. #8

    По умолчанию

    Скендер Куленович, краткая биография.
    1910 – 1978

    Скендер Куленович, знаменитый югославский поэт, писатель, литературный критик и прославленный партизан, кавалер партизанской споменицы (высшей военной награды).

    Его бюст установлен в городе Козарска Дубица.
    Скендер Куленович родился 2 сентября 1910 года в Босанском Петровце, где окончил основную школу, а затем после разорения семьи, вызванного аграрной реформой, переехал в родное место матери - Травник. Здесь он закончил гимназию. На 3-м году обучения в гимназии он издал свой первый сборник сонетов «Оцвале примуле» (отцветшие примулы), затем он поступил на юридический факультет Загребского университета и закончил его. Сотрудничал с многочисленными газетами и журналами. В 1941 году вступил в партизанский отряд Босанске Краине. Скендер Куленович во время войны писал поэмы, редактировал партизанские газеты, после войны работал директором народного театра в Сараево, редактировал газету «Преглед», «Книжевне новине» и «Нова мисао». Некоторое время – он драматург народного театра в г. Мостар, редактор белградского издательства «Просвета». Учитывая его огромный вклад в югославскую литературу в 1965 году его избрали членом –корреспондентом Сербской академии наук и искусства, а в 1974 году – действительным членом этой академии. Писал стихи, поэмы, комедии, эссе, литературную критику, рассказы, романы. Его самая знаменитая поэма «Стоянка – майка кнежеполька» (1942 г. – в переводе Арсения Тарковского печаталась в журнале «Новый мир» 1946 год N 10-11 примеч. перев.) Эта поэма представляет собой поэтическое свидетельство страшной трагедии – усташской резни сербских мирных жителей в городе «Козара» (усташи – хорватские фашисты – примеч. перев.) Многие писатели, поэты, литературные критики с нескрываемым восхищением говорили о богатейшем, красивейшем, уникальном языке его произведений. Скендер Куленович был близким другом, соратником по борьбе с фашизмом, единомышленником в литературе Бранко Чопича, так же прославленного югославского партизана, писателя, поэта. Об этой дружбе, совместной борьбе и литературной работе Скендер Куленович написал очень тепло и с восхищением в своем эссе, посвященном Бранко Чопичу, которое в сокращенном варианте представлено на нашем форуме ВИФ 2 http://forums.vif2.ru/showthread.php?t=644&page=2

    Подготовка к печати по материалам интернета,
    перевод и редакция Ю.И.Миличевич, Е.П.Миличевич
    Февраль 2014

  9. #9

    По умолчанию

    Ненад Павлович,
    Дипл. инженер,
    Журнал «Аэромагазин» N 83
    2010 г., Сербия.

    Спейс-Шаттл и Энергия-Буран

    Перевод и дополнения к.т.н., доцент МАИ им. С. Орджоникидзе
    Ю.И.Миличевич,
    [/SIZE]

    Печатается в сокращении

    Посвящается дню рождения Предрага Миличевича (22 марта 1926 г.)

    Шаттл

    Первый космический многофункциональный носитель «Спейс-Шаттл» свой первый орбитальный полет совершил 12 апреля 1981 года. Идея концепции была – уменьшить цену запуска на орбиту грузов таким образом, чтобы ракета-носитель не была уничтожена. Предвиделось, что боковые ракетные моторы будут вновь использованы. Так же и сама орбитальная часть комплекса была бы использована многократно, так как она снабжена специальной термоизоляционной защитой, которая, в отличие от предыдущих летательных аппаратов это позволяет. Шаттл - грузовой корабль для нижней орбиты, и он предназначен для запусков сателлитов и возвращения некоторых из них с нижней орбиты на Землю для ремонта или доработки. Учитывая, что орбитальный летательный аппарат при спуске проходит через атмосферу Земли с большой скоростью, он нагревается до 1600 оС, ему необходимо специальная термоизоляционная защита. Для Шаттла была создана такая защита из керамических пластин, которые можно использовать многократно. Пластины после каждого полета контролируются и обновляются там, где это необходимо. Летательный аппарат выполнен из легированного алюминия, который не выдерживает высокие температуры без такой защиты. При спуске в нижних слоях атмосферы управление кораблем ведется как на самолете – элеронами и рулем поворота. Система команды – электрическая. Экипаж состоит из 7 человек. Атмосфера в кабине как на уровне моря на Земле - 79% азота и 21 % кислорода, как на ранних русских летательных аппаратах. В грузовом отсеке – механическая рука для захвата и переноса сателлита в отсек, а сателлит должен для этого иметь соответствующую конструкцию. Было спроектировано и изготовлено 5 таких летательных аппаратов. При спуске на высоте около 30 км постепенно выключается реактивная система управления и включается система аэродинамического контроля. Интересно, что Шаттл никогда не испытывался без экипажа, что представляет огромный риск, это подтверждается рядом катастроф с Шаттлом, кроме удачных запусков. Эксплуатация Шаттлов выявила ряд серьезных конструктивных недостатков:
    1. Не может летать автоматически, весь полет должен контролировать экипаж, это уже само по себе представляет огромный риск.
    2. Вся система имеет узконаправленное назначение, нет гибкости – летательный аппарат нельзя использовать в разнообразных целях для других грузов, кроме сателлитов.
    3. Используются твердотопливные ракеты-носители.
    4. Эксплуатация и содержание Шаттлов оказались гораздо дороже, чем предполагалось.
    5. Термоизоляционная защита не развита в необходимой мере.
    Из-за всего этого было принято решение программу закрыть и развивать более надежную систему. Всего совершено 133 полета Шаттлов, а планировалось 135, хотя в начале предполагалось, что каждый из пяти Шаттлов совершит около 100 полетов. Хотя Шаттл оказался экономической неудачей, с катастрофически низким уровнем безопасности, так как он в техническом смысле нес в себе огромный риск, то можно сказать, что просто счастье, что не было гораздо больше катастроф, но все-таки как идея концепция Шаттл представляла собой технико-технологический прорыв в развитии космических летательных аппаратов.

    Энергия – Буран.

    Ракетная система Энергия-Буран использует 4 боковых ракеты-носителя-бустера типа Зенит по 740 тонн тяги каждая на уровне моря. Мотор РД-170 работает на керосине и жидком кислороде с давлением в камерах сгорания до невероятных 250 атмосфер. Суммарная тяга при взлете равна 3580 тонн (35120 л.с.) , что делает Энергию самым мощным носителем в истории космических полетов с выдающимися характеристиками тяги и суммарной массой при взлете. С четырьмя боковыми ракетами-носителями Энергия могла доставить 105 тонн груза под углом в 52 о до нижней орбиты (орбитер-Буран), а есть и потенциал для увеличения груза. С восемью бустер-ракетами грузоподъемность растет до 175 тонн до нижней орбиты. Было предусмотрено, что боковые ракеты могут использоваться неоднократно. А моторы центрального блока – не могут. В этом и состоит разница между Шаттлом и Бураном – русская система может быть использована для различных видов грузов, а не только для запуска орбитера Буран.

    Буран

    Первый орбитальный полет русского Бурана совершен 15 ноября 1988 года, без экипажа в полностью автоматическом режиме. До этого полета при испытаниях в нижних слоях атмосферы он нес 4 реактивных двигателя, так что летел на собственной тяге. Комплекс Энергия-Буран мог поднять груз больше, чем Шаттл, так как он не имел встроенные главные моторы для взлета в самом орбитере, что ему создавало больше возможностей для подъема различных грузов (не только орбитера). До нижней орбиты он мог доставить 30 тонн груза, а 20 тонн вернуть на Землю. Американский журнал «Авиэйшн уик енд спайс текнолоджи – Aviation week and space technology» в июне 1989 года писал: «Наши специалисты были изумлены, когда увидели, как буран приземлился в дождливую погоду. Шаттл не может совершить посадку во время дождя, так как его термозащитные пластины не выдерживают ударов капель дождя. Эти пластины слишком хрупкие и ломкие. Космический корабль Буран сконструирован так, что он безопаснее американского Шаттла, так как его боковые ракеты-носители используют жидкое топливо, а учитывая, что он был снабжен автоматической системой, управлявшей взлетом, полетом и посадкой, он был испытан в первом орбитальном полете в автоматическом режиме – без экипажа. Буран приземлился с высокой степенью точности. Программа была закрыта в 1993 году, как и многие другие перспективные проекты (например, ракета Н-1 для Луны и Марса – примеч. перев.) из-за разгрома СССР и недостатка средств. Буран – не встроенная часть системы, а один из возможных вариантов подъема груза ракетой-носителем Энергия, что целой системе дает удивительную гибкость, то есть возможность многофункционального применения и подъема различных грузов. Шаттл к тому же ограничен по высоте полета своими тремя встроенными двигателями, а русский корабль Буран не имел таких ограничений. В первом полете Буран потерял всего 5 термозащитных пластинок из 38000, это намного меньше, чем теряли Шаттлы. Автоматическая посадка была невероятно точной, несмотря на сильный боковой ветер. Буран остановился в трех метрах от заданной точки посадки. И еще необходимо учесть, что для русского Бурана указаны характеристики при инклинации в 52 о, а для Шаттла – при 28 о, это надо учитывать при сравнении их технических характеристик.

    Послесловие (автора и переводчика)

    Мало известен очень интересный факт – белградец дипломированный инженер Предраг Миличевич (1926 – 2007), изобретатель и ведущий конструктор сложнейших систем питания и автоматического регулирования авиационных и космических двигателей, более 50 лет работал в военно-промышленном комплексе СССР и России и активно участвовал в создании ряда систем автоматического управления двигателей для боевых самолетов МиГ, Су, Ту, «сотки», для пассажирского сверхзвукового лайнера Ту-144, стратегического бомбардировщика Ту- 22М3, для советского космического комплекса Энергия-Буран он руководил разработкой системы питания и автоматического регулирования двигателей этого комплекса.
    Этот талантливый серб имел более сорока изобретений в области автоматики авиадвигателей. Выдающимся достижениям авиационно-космического предприятия НПП «Темп» им. Ф.А.Короткова, где Предраг Миличевич проработал более полувека, он посвятил свою последнюю книгу «От сохи до сверхзвуковых и космических полетов» (издательство «Весь Мир», Москва, 2006 г., 2008 г.). В книге много иллюстраций авиационных и космических летательных аппаратов, в том числе Энергия-Буран. Презентация этой книги с большим успехом прошла и в Москве и в Белграде. В Белграде в Русском доме презентация была организована заместителем главного редактора журнала «Аэромагазин», известной сербской летчицей, профессором Радмилой Тонкович. С этой книгой можно ознакомиться в интернете на форуме ВИФ-2 на личной странице Предрага Миличевича:
    http://forums.vif2.ru/showthread.php?t=190

    Март 2014
    Миличевич Ю.И.


    P.S.
    20 октября 2015 г.
    Некоторые космические летательные аппараты будущего

    Разработка системы «Спираль» и её орбитального самолёта начались в конструкторском бюро ОКБ-155 А. И. Микояна летом 1966 года. Готовность системы к эксплуатации предполагалась в середине 1970-х годов. И в США, и в СССР эти программы были свёрнуты на разных стадиях разработки. Руководителем проекта «Спираль» был Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский.
    Мощный воздушный корабль-разгонщик должен был разгоняться до шестикратной скорости звука (М=6), затем с его «спины» на высоте 28-30 км должен был стартовать пилотируемый орбитальный самолёт.
    Читайте, например
    http://epizodsspace.airbase.ru/bibl/...z-loz/loz.html
    http://kommersant.ru/doc/2289493
    и другие материалы, которых сейчас очень много в интернете.
    Последний раз редактировалось Миличевич Екатерина; 20.10.2015 в 23:32. Причина: Добавление по просьбе автора статьи Миличевич Ю.И.

  10. #10

    По умолчанию

    Клевету нужно заклеймить,
    а не превращать в предмет дискуссии
    И.В. Сталин


    Привет с голубой Адриатики нашим туристам,
    очарованным «титовским социализмом»


    Одни с этих волн срывают
    Золото лунного света,
    Другим — не увидеть рассвета.
    Йоле Станишич


    9 апреля 2013 г. в прекрасном доме культуры «Гайдаровец», названном так в честь советского писателя Аркадия Гайдара, геройски погибшего на фронте, состоялась презентация новой книги замечательного черногорского поэта Йоле Станишича «Голый остров — дно ада»* (издательство Вахазар, 2012). Открывается книга незабываемыми словами автора: «Посвящается югославским патриотам, коммунистам, убитым в застенках тирании, тем, кто умер после освобождения и тем, кто еще жив, кто сохранил свое достоинство и убеждения».
    Слово Йоле Станишичу.

    Солнце мое,
    Посиневшей тучей схваченное,
    Мои раны тебя ослепят.
    Если б ты видело
    батога и бичи,
    которыми бьют нас
    ночью и днем,
    то со скалы бы
    прыгнуло в море
    и навсегда разбилось,
    чтоб не смотреть на камни
    стона и крови.

    На этой презентации присутствовали известные поэты, писатели, переводчики, артисты, художники — друзья прекрасного человека, стойкого коммуниста, югославского партизана, поэта, философа, литературного критика, общественного деятеля и удивительно скромного и деликатного человека — нашего дорогого Йоле Станишича.
    Многое о нем и правду об истории Югославии читатели узнают из его книг и статей, а особенно из его новой книги, о которой идет речь. Книга потрясающего трагизма, уникальная, написанная человеком, который прошел ад «Титовского Освенцима» — Голого острова. В его стихах, в камнях Голого острова, в облаках, в водах Ядрана — Адриатики раздаются крики и стоны погибших в страшных муках его товарищей, они сливаются в гневные звуки — нет прощения палачам!
    Слово Йоле Станишичу:

    Ты осчастливил мою родину
    Нищенским посохом и лагерями смерти.
    Колючая проволока в крови, —
    вот руки твои.
    Через глазок в стальной двери
    Ты смотришь на закованную революцию,
    Изрубленную на куски по твоей милости.
    Поднимаешься на крепостные стены —
    На реки крови падает жуткая тень твоя.
    Растерзанное сердце моей родины —
    За решеткой железных крестов,
    искореженных твоими руками.
    Ты стиснул мне горло железным ошейником,
    но песня моя все громче.
    Стих мой уже уничтожил тебя,
    а ты все еще не понял.

    Прочитайте стихи и прозу Йоле Станишича в этой книге — и вы услышите голоса погибших замечательных людей, патриотов, защищавших Родину от мирового фашизма, наших искренних друзей, друзей Советской России и советских людей. Их в концлагере терзали не только физически, подвергали чудовищным пыткам, но их еще старались сломить морально, требовали избивать друг друга, пропускали сквозь строй и следили, чтобы они жестоко избивали своих товарищей, в противном случае они подвергались самым жестоким пыткам, о которых даже писать страшно.
    Мать моего мужа, моя свекровь, Анджа Миличевич-Зренянин, замечательный коммунист, подпольщица, сестра Жарко Зренянина, народного героя, именем которого назван город в Югославии, она прошла этот же «Титовский Освенцим» для женщин. Над ней издевались особенно изощрённо, так как её геройски погибший в бою брат Жарко Зренянин (Уча, учитель — его псевдоним) был настоящим коммунистом, одним из руководителей Компартии Югославии еще со времен подполья в королевской Югославии, он был большим другом Советского Союза, партизаном, как и вся их семья — Анджа Зренянин, ее муж Чедомир, ее сестры Вера и Бина, их мужья Деян и Марко, брат Спасое и его жена Слободанка, их родители — мама Драга и отец Жива, а также дети Анджи и Чедомира — Слободан и Предраг Миличевичи — все участники подпольной борьбы в королевской Югославии и все — партизаны и подпольщики во Второй мировой войне. Они любили и уважали первую в мире страну социализма и наших замечательных советских людей. За это через муки Голого отока прошёл и другой брат Анджи - Спасое. По этой же причине подвергалась особым мучениям в титовском концлагере сестра прославленного партизана генерал-полковника Арсо Йовановича, начальника штаба партизанских соединений, фактически руководившего всеми крупнейшими операциями партизан, коварно убитого после войны титовскими наёмниками. Жена Симы Марковича, секретаря компартии Югославии, Брана Маркович, испытала в титовском концлагере страшные муки. Смелый, талантливый теоретик, честнейший коммунист, друг нашей семьи Синиша Янкулов в титовских застенках потерял здоровье — вышел инвалидом с больным сердцем, ослепший. Югославия в его лице потеряла честнейшего и талантливого интеллектуала, философа, марксиста. Я хочу, чтобы имя этого человека было известно честным людям, жаль, что из-за титовских палачей он мало прожил, стал инвалидом и не смог использовать всем нам на пользу свой огромный интеллектуальный потенциал.
    Хочу так же, чтобы люди знали нашего друга , талантливого и честного Тихомира Антича, ставшего инвалидом стараниями титовских палачей лишь за то, что любил Россию, ее культуру, ее народ.
    Ужасным пыткам и издевательствам в течение 8 лет подвергали титовские палачи знаменитого партизана, командира всех гвардейских частей Югославии, честнейшего и отважного Момчило - Мому Джурича (статья о нем находится на форуме ВИФ 2, на страничке Предрага Миличевича), нашего незабываемого друга, неоднократно спасавшего жизнь Тито, за что он и «отблагодарил» своего спасителя. Для осуществления Тито прозападной политики — такие люди были ему не нужны. Он их калечил и уничтожал тысячами. Я вспоминаю только своих друзей и родственников, друзей Предрага Миличевича и Йоле Станишича, а таких людей погибло очень много, у них нет могил, памятников и имена многих неизвестны. Это позор и неискупаемая вина титовцев. Она лежит черным пятном на них и их последователях. Для укрепления своей предательской власти Тито после войны опирался на недобитых хорватских фашистов-усташей (даже воевавших против Красной Армии под Сталинградом), на четников, которые неоднократно коварно наносили удары партизанам в спину. Мать, сестру и дядю Момы Джурича четники зарезали, надругавшись над ними. Этих четников до сих пор прославляют «наши» безграмотные писатели-«оппозиционеры» и продажные журналисты. Погибли в концлагерях, покалечены лучшие люди Югославии, цвет нации — и весь «цивилизованный» мир молчит об этом, обливает этих людей ложью и клеветой и поет гимны кровавому палачу Тито.
    Этот же «цивилизованный» гнилой мир так же поступал во время наглой фашистской агрессии против Югославии в 90-е годы, распространяя ложь и клевету о своих жертвах югославах (в основном о сербах) и награждая восторженными эпитетами предателей и «демократизаторов» — агрессоров США и НАТО. Если внимательно всмотреться, вдуматься в ситуацию в мире сейчас, то видно, как неофашисты провели кровавую репетицию в Югославии с тем, чтобы продолжить это в Ираке, Афганистане, Ливии, Египте, теперь в Сирии (а в запасе у них еще ряд стран, в том числе наша родина для их «демократизации»!). Результаты их деятельности налицо. Этот прогнивший мир, потерявший свою совесть и культуру, агрессивный распространитель гомосексуализма, проституции, педофилии, наркомании, террора вместе с «нашей» пятой колонной прославляют титоизм, в чем участвуют и многие «наши» «левые» и «коммунисты», потерявшие разум и совесть. Результат «титовского социализма» — у нас перед глазами — полный крах и развал государства.
    О типичной судьбе геройского партизана в титовской Югославии читатель может узнать из рассказа (переведенного на русский язык) выдающегося югославского писателя и прославленного партизана Бранко Чопича «Защитник» и из комментариев к нему Предрага Миличевича в Интернете на форуме ВИФ-2. Титовский кошмарный «социализм» не смог выдержать честный замечательный человек — писатель, антифашист-партизан Бранко Чопич. Он прыгнул с моста и разбился насмерть, а этот мост после его гибели народ назвал— Бранков мост. О судьбе тысяч коммунистов в титовских лагерях смерти читайте новую книгу Йоле Станишича, чтобы лозунг — «никто не забыт и ничто не забыто» не превратился в лицемерный и фальшивый. Так как после прихода к власти в СССР троцкиста Хрущева (не без помощи Е. Фурцевой и Г. Жукова к их позору) у нас, как тараканы (тараканы —насекомые, размножаются очень быстро на грязи и отбросах) расплодилась «пятая колонна» при значительном участии Тито и его приспешников, то и отношение к настоящим коммунистам — политэмигрантам из Югославии, Греции и других стран было (и осталось) соответствующее. Это на себе почувствовали и Йоле Станишич, и Мома Джурич, и Пера Попивода, и многие другие прославленные партизаны-подпольщики, коммунисты. Мома Джурич, провоевавший в тяжелейших условиях в горах Югославии против фашистов 4 года, получил в Москве временное удостоверение участника Великой Отечественной войны. Когда подошел срок поменять временное удостоверение на постоянное, Момчило отправился в свой военкомат, где его оскорбил и унизил военный чиновник, канцелярская крыса, никогда не служивший в военных частях, а сидевший на теплом местечке в Москве (собирая взятки с тех, кто не хотел служить в армии), который заявил, что Мома обманным путем получил свое удостоверение. Этот «советский офицер», а по сути антисоветский чиновник, сыграл свою роковую роль. Момчило Джурич после этого безобразия скоропостижно скончался от инфаркта в 1980 году. И еще одна история, которую я знаю от Момы. Когда его принимали в КПСС на юрфаке МГУ (а он был членом компартии Югославии с довоенных времен), нашлась профессорша (не мозг нации, а г…), которая заявила, что он не достоин звания члена КПСС. Такие «интеллигенты» позже публично жгли и рвали свои партбилеты, а Мома с достоинством ответил: «Вы можете меня не принимать в партию, но я был, есть и останусь коммунистом всегда!». Под бурные аплодисменты коллеги приняли его в КПСС. Еще раз хочу подчеркнуть, что «пятая колонна» завелась у нас очень давно и способствовала разгрому нашей родины, так как наши защитники, лучшие люди страны, в основном, погибли в огне войны, а их мета заняли предатели.
    Правда, наш народ в большинстве своем как любил и уважал братьев-югославов, наших настоящих союзников в борьбе с фашизмом, так к ним относится до сих пор, но, к сожалению, почти ничего о них не знает, как впрочем катастрофически не знает и своей истории и культуры, и своих героев и выдающихся людей России, не знает историю Великой Отечественной войны; ничего не знают многие наши люди ни о доблести коммунистов-партизан Югославии во время войны, ни о героическом подполье в королевской Югославии и во время фашистской оккупации, ни о чудовищном предательстве Тито, ни о несчастных 1,5 миллионах «лишних» людей (среди них и партизаны), которых титовцы вышвырнули из страны и которые у своих бывших врагов мыли туалеты, машины, лестницы и т.д., чтобы выжить. Об этом правдиво и с болью за свой народ написал югославский писатель М. Булатович в книге «Пети прст» («Пятый палец») и «Люди са четири прста» («Люди с четырьмя пальцами»).
    Потрясающие, честные, трагичные книги, но никому в России не понадобилось перевести их на русский язык. Еще бы! Тогда бы рухнул миф «наших» ревизионистов о титоизме! А титоизм у нас прославляют не только враги, но и так называемые «коммунисты». О «прелестях» титоизма написаны замечательные и высокохудожественные книги честных писателей-патриотов: Бранко Чопича «Осма офанзива» («Восьмое наступление»), Драгослава Михайловича «Кад су цветале тикве», Дервиша Сушича «Я — Данило» и другие, тоже не переведенные на русский язык по тем же соображениям. Это бы еще как помешало разгрому СССР!!! И вышла бы на белый свет правда о «титовском социализме».
    К сожалению, «наши» руководители предали всех друзей России, а это даром не пройдет, за все в жизни рано или поздно придется платить. Надеюсь, что многие наши люди прочтут новую книгу Йоле Станишича, и она им откроет глаза на многое, они узнают правду о чудовищном титоизме, узнают о замечательных людях Югославии, узниках концлагерей, товарищах Йоле Станишича. Много лет назад Николай Гаврилович Чернышевский о таких людях писал: «…Велика масса честных и добрых людей, а таких людей мало… это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли».
    На долю Йоле Станишича и его многочисленных товарищей и соратников по борьбе с фашизмом выпали тяжкие испытания после такой прекрасной нашей общей Победы. Эти испытания уготованы были Тито и его приспешниками с благословения «цивилизованного» и гниющего у нас на глазах Запада. Об этом - книга «Голый остров — дно ада». Тито был нужен Западу как якобы «коммунист», строящий «свой социализм», нужен был для разгрома СССР, а затем Югославии в дуэте с Хрущевым, а потом с Горбачевым. Запад денег на Иуду-Тито не жалел. А когда «железная леди», роясь в мусорной куче извлекла оттуда чету Горбачевых, Тито и Югославия стали лишними. Результат у всех перед глазами — в руинах Югославия, в руинах Советский Союз. (А к ним уже прибавились Ирак, Афганистан, Ливия, Египет, Тунис, Сирия — далее везде.) Сейчас в Югославии уже 3 военных базы НАТО и США, одна из них Бонстил — самая большая в Европе. Югославия стала служить оплотом албанской (а возможно, и международной) наркомафии. В стране безработица, экономический упадок, здесь хозяйничают неофашисты — заезжие и свои. Теперь всем очевидно, для чего США и НАТО бомбили Югославию, к тому же они тренировались с прицелом на другие страны, которые мы упоминали выше. Черная туча нависла над Сирией и Украиной, и ни для кого не секрет, кто дирижер этих смертоносных нападений под лживыми, циничными, клеветническими предлогами, это уже видно всему миру. А что касается Тито, то свое чудовищное предательство он совершил давно, еще во время Второй мировой войны (а возможно и раньше). Об этом — тоже в книге Йоле Станишича, а также в книге его покойного друга Предрага Миличевича «Шесть агрессий Запада против южных славян в ХХ столетии» и в их многочисленных статьях и выступлениях (см. Форум ВИФ-2). При встрече Тито с Черчиллем в 1944 г. в Италии они договорились обо всем, что потом сотворил Тито с Югославией и ее мужественными патриотами. Тито выполнил свое обещание Черчиллю - Югославия не будет социалистической. И об этом тоже подробно и доказательно в новой книге Йоле Станишича и в упомянутой книге Предрага Миличевича. Тито получал от Запада огромные деньги и отрабатывал их в качестве Троянского коня в коммунистическом движении. Он уничтожил компартию Югославии, развалил экономику страны, внедряя свой «титовский социализм» на деньги Запада, разобщая республики, поссорил народы Югославии, разрывая их экономические связи, вводя повсюду децентрализацию, так называемую групповую собственность (ведущую в капитализм) и, опираясь на националистов и даже на усташей, которые получали при нем и высокие должности, и пенсии и статус участников войны (хотя воевали они на стороне немецких фашистов), все это в конце концов привело Югославию к краху. П. Миличевич в упомянутой книге пишет: «Югославия брала займы и жила своей специфически богатой жизнью, правда, была вся в долгах… появились сообщения, что финансовые органы не знают, сколько и кому государство должно… Так проходили годы, приближалась расплата — экономическая катастрофа 1989 г. и кровавая развязка в 1991 г. …18 декабря 1989 г. в докладе парламенту… премьер-министр СФРЮ А. Маркович… сделал горький, но правдивый вывод… та экономическая система “рыночного, самоуправного, гуманного, демократического” социализма, которую создал Тито… ПРИКАЗАЛА ДОЛГО ЖИТЬ…»
    В дальнейшем Югославия стала не нужна Западу, он получил вместо Тито Иуду-Горбачева и имел теперь возможность разрушать СССР непосредственно через Горбачева и его подельников пятой колонны, в значительной степени воспитанной с помощью титовской Югославии. Западные займы Югославии прекратились, началась блокада, экономика Югославии рухнула, а Западу нужны были военные базы в Югославии, ее полезные ископаемые, а также ее важное геополитическое положение для дальнейшей экспансии на другие страны. Югославия сопротивлялась, защищая свой суверенитет, поэтому западные «демократизаторы» применили свою тактику — страну начали бомбить США и НАТО с благословения Ватикана и всей «цивилизованной» морально разлагающейся Европы. Разрушалось все подряд: бомбили больницы, дома для престарелых, телецентр, беженцев на дорогах, детей, стариков, посольство Китая, автобусы, полные пассажиров, прямо на мостах при бомбежках, землю заражали ураном, что вызвало всплеск эпидемии многих болезней, особенно онкологических. Бомбежки шли в праздник Пасхи и циничные неофашисты писали на бомбах «Христос воскрес!».
    Кто интересуется фактами, свидетельствами очевидцев, документами, а не наглой ложью и клеветой, тот всю правду найдет в упомянутых книгах и статьях Йоле Станишича и Предрага Миличевича, а также во множестве книг на сербско-хорватском языке, к сожалению, не переведенных до сих пор у нас на русский язык. Кроме того, на сербско-хорватском языке изданы тома документов о преступлениях США и НАТО в Югославии, они снабжены иллюстрациями, для понимания которых не нужно знание языка, на них - чудовищные разрушения и растерзанные, убитые люди. Книга Йоле Станишича говорит - пора прекратить восхваление титоизма в нашем обществе, к сожалению, даже так называемыми «левыми», которые «не замечают» колоссальные западные займы Югославии, создававшие временные «потемкинские деревни» для наших примитивных писателей и продажных журналистов, чиновников от КПСС, наводнивших Югославию в свое время и испытавших экстаз от 20 сортов колбасы в этой стране. Это их кругозор и интеллект — весь в колбасе (а что будет завтра — неважно). Результаты «мудрой» политики Тито и его последователей (правильнее сказать результаты работы западных спецслужб) — это полный разгром Югославии, а затем по тем же рецептам с помощью «учеников» Тито такой же разгром СССР с последствиями, перекрывавшими наши потери в Великой Отечественной войне. За этим последовал ряд стран, о которых мы писали, и как говорится, далее — везде. Любому разумному и честному человеку понятно — будь жив СССР, никто бы не посмел и пальцем тронуть Югославию и другие пострадавшие от неофашистов страны. А сейчас «новый мировой порядок» (даже термин гитлеровский!) торжествует в мире и, выходит, что обуздать его некому. Огромное спасибо Йоле Станишичу за правду, которую В.И. Ленин призывал говорить народу всегда, при любых обстоятельствах (о чем забыли многие нынешние «коммунисты»).
    Примерно в эти же дни, так совпало, проходила презентация последней книги Борислава Милошевича, бывшего посла Югославии в России. Книга называется «Балканский излом» (Москва, Магистр, 2012). Она вышла после смерти Борислава Светозаревича. Книга большая, более 600 страниц, содержит много информации достаточно полезной и интересной, но в этой работе не обошлось без большой ложки дёгтя. В качестве приложения к книге напечатаны 2 лекции, прочитанные Б. Милошевичем студентам. Нельзя не отметить, что эти лекции дезориентируют студентов по вопросам политики СССР, И.В. Сталина и В.М. Молотова по отношению к братской Югославии. Письма И.В. Сталина и В.М. Молотова югославским руководителям напечатаны на русском языке, они написаны в корректной и дружеской форме, с этими документами и комментариями к ним все желающие могут познакомиться в книге П.Ч. Миличевича «Осторожно, ревизионизм», а также в 18-м томе собрания сочинений И.В. Сталина (инф.-изд. Центр «Союз». Тверь, 2006. Стр. 462–469), где правдиво и честно изложены события, относительно которых лекции Милошевича сбивают с толку читателя, повторяя измышления Запада на этот счет. Уже всему миру известно как западные СМИ без стыда и совести клеветали на сербов, на которых сами же и напали, как они твердят о теракте 11 сентября, об оружии массового уничтожения, якобы найденном в Ираке, они сочинили новую «утку» — о химическом оружии, которое применяли их наемники в Сирии, а вину они пытаются возложить на Башара Асада. А теперь пришла очередь Украины, подвергаемой разрушению ради акульих геополитических интересов Запада. Их истинные моральные качества, а лучше сказать аморальные, выявили Ассанж и Сноуден, за что им огромное спасибо от всего человечества. Многим людям они открыли глаза. Напоминаем читателям огромнейший список американских «подвигов»: миллионы загубленных индейцев, негров, японцев — жертв Хиросимы и Нагасаки (у них хватает наглости внушать школьникам США, что это сделал СССР), гибель мирных граждан (сотни тысяч) Дрездена, в основном детей, женщин, стариков-беженцев. Они со своими «партнерами»-британцами стерли с лица земли город-музей и хоть бы что. Честным и думающим людям на Земле уже давно понятно, будь жив СССР, жила бы и процветала Югославия. Не будь Советского Союза, Югославия при всей ее мужественной борьбе с фашизмом, потерпела бы крах во Второй мировой войне. А результат деятельности Тито, направляемой и руководимой Западом, в частности непосредственно Черчиллем еще со Второй мировой войны — налицо, полный разгром страны, безработица, крах экономики. Если кому-то этого не видно, наденьте очки с большими диоптриями.

    Напомним читателю последние слова президента Слободана Милошевича, которые он бесстрашно бросил в лицо своим палачам в Гааге в бывшей гестаповской тюрьме: «…и вам, господа, даже не представить, что за привилегия… иметь в союзниках ИСТИНУ и СПРАВЕДЛИВОСТЬ… вы это, действительно, я уверен, даже представить себе не можете». Для тех, кто хочет разобраться в ситуации с Югославией — мой совет, кроме указанных книг, статей, выступлений, прочитайте внимательно (и не один раз) все выступления Слободана Милошевича на этом позорном Гаагском судилище, постарайтесь вникнуть в его блестящий геополитический анализ ситуации в мире и Югославии, обратите внимание на актуальные мысли узника неофашизма: «Международной общественности придется столкнуться с истиной, и проблема ответственности тем тяжелей, что разрушено не только одно государство, а разрушена правовая система ООН, разрушена система нравственных начал, на которой покоилась мировая цивилизация […] Есть один фундаментальный исторический факт, из которого следует исходить, чтобы понять события, и из которого проистекло все, что происходило на территории Югославии с 1991г. по сей день. Это — насильственное разрушение той Югославии, что проистекла из государственности Сербии, единственной союзницы демократического мира в этом регионе в течение последних двух столетий. Этот фундаментальный исторический факт, несомненно, отразится на европейской истории в предстоящем времени» («Говорят свидетели защиты». Москва: Вече, 2005). Разве мы уже не видим результаты агрессии США и НАТО, отразившиеся на судьбе Европы и уже не только Европы? Очень быстро сбываются предсказания президента Милошевича. Ничего подобного не произошло бы, если бы был жив Советский Союз, задумайтесь хорошенько над этим! За все это рано или поздно придется отвечать агрессорам и клеветникам, а в истории такие прецеденты были — о «деле Дрейфуса» и «деле Димитрова» напомнил Слободан Милошевич и подчеркнул, что данный процесс превосходит их по глубине трагических последствий, что мы и наблюдаем во всем мире. У наших дорогих и уважаемых Йоле Станишича и Предрага Миличевича всегда была и есть одна привилегия — истина и справедливость.

    К.т.н. Ю.И. Миличевич
    Последний раз редактировалось Миличевич Екатерина; 12.03.2014 в 23:29.

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •